Неполноценные

      Дазай усмехается, натягивая на губы мерзкую ухмылку, больше смахивающую на звериный оскал. Только что вошедший в кабинет Накахара хмурит брови и досадливо выдыхает. Мужчина запирает дверь на ключ, подгоняемый любопытным взглядом карих глаз. Осаму, не стягивая дурацкого оскала с лица, убирает со стола так сильно мешающие документы. Получасовую работу по разбору бумажек на нужные и ненужные позже придётся повторить. Она тянет напарника за руку, а сама усаживается на стол. Накахара неспешно скидывает плащ, снимает шляпу и вешает их на вешалку под неодобрительное хмыканье девушки. Чую завлекают к себе и нагло стягивают с рук перчатки. Накахара в них чувствовал себя комфортнее, будто они смогли бы уберечь его хрупкое тело от разрушения изнутри, — как наивно. Умом он понимал, что от Порчи нет спасения, но перчатки, словно невидимые оковы, сдерживали уничтожительную мощь, и поэтому он мог позволить себе хотя бы иногда выдыхать спокойно. С Дазай ему нечего было бояться. Именно поэтому она всегда первым делом снимала с Чуи перчатки, будто бы желая удостоверить в том, что он в безопасности, и страшный зверь, заключённый внутри его же грудной клетки, никогда до него не доберётся. Получалось пока так себе, но Чуя, скорее, просто из вежливости и нежелания расстраивать партнёршу, каждый раз кисло улыбался, имитируя полное спокойствие. Дазай его видела насквозь, но вида никогда не подавала.       Девушка закидывает длинные руки на чужие плечи и устало улыбается. Накахара расстегивает первую пуговицу её офисной рубашки и хрипло шепчет на самое ухо: — Сними уже эту чёртову маску. — А что, если я не хочу? А вдруг я боюсь? — более насмешливо, чем обеспокоенно тут же отзывается Осаму, всё ещё не снимая столь ненавистную Накахаре маску, — Вдруг у меня там ничего нет? А если что-то и есть, то оно столь ужасно, что я и сама видеть этого не желаю? — в глазах у неё пляшут огоньки, совсем не соответствующие только что сказанным словам. Но Чуе отчего-то удаётся разглядеть за этими огоньками едва различимую смутную, серую печаль. — Чушь, — выдыхает мужчина, почти вплотную приближаясь к напарнице, — Полный бред. То, что у тебя под маской — самое прекрасное и чистое на свете, — он легонько целует её в нос, как бы ставя точку после сказанного.       Дазай прикрывает глаза и наконец срывает дурацкую маску хитрой лисы-шутницы. Рядом с Накахарой ей было как-то по-странному комфортно. Он тоже был каким-то не таким, неполноценным, каким-то поломанным. И казалось, что объединив свою неполноценность, они вдвоем могли бы стать частью чего-то большего, целостного.       Девушка скрещивает ноги на бедрах напарника и сдавленно выдыхает. Его лицо слишком близко, и в комнате почему-то становится слишком жарко. Он беззвучно целует её шею и шепчет что-то на ухо — Дазай даже не пытается понять что именно. Она быстро расстёгивает пуговицы на чужой рубашке, обнажая вздымающуюся грудь. Чуя тяжело дышит, и сердце его, кажется, вот-вот выпрыгнет из грудной клетки. Его мысли спутаны, а Дазай, хоть и сняла дурацкую маску, все равно смотрит насмешливо и выжидающе. Она медленно расстёгивает ремешок-чокер Накахары, скрывающий несколько мелких шрамов, полученных в ходе давней битвы, и кладет его на стол. Осаму всматривается в усеянную веснушками шею напарника и невольно ёжится, хватаясь за свою. Мысли о собственных уродствах навевали какую-то обиду на себя и на мир в целом. Шрамы на шее начали неприятно зудеть под бинтами. В глазах напарника Осаму видит неподдельное беспокойство и притворно улыбается, давая понять, что всё в порядке. Конечно не в порядке, но говорить об этом она не собирается. Она и бинты-то носит, скорее, чтоб легче было закрыться от всех вокруг в своем коконе, а не для того, чтоб другие не видели этой неполноценности. Осаму не желала признавать, что она боится. То ли себя, то ли окружающего мира — непонятно даже ей самой. Обычно дурацкие спектакли, которые она так любила устраивать, отметали дурные мысли и сразу становилось хорошо и всем вокруг, и ей самой. Но перед Накахарой Чуей впадать в роль не имело смысла. Ведь вызовет лишь большее беспокойство, а ей этого не нужно.       Девушка наклоняется и мягко целует напарника в губы. Она шепчет что-то ободряющее, опаляя дыханием ухо, а Накахара захлёбывается в осознании того, что это неправда. И вся эта ложь, весь этот ореол надёжности может распасться как карточный домик. Он не чувствует твёрдой опоры под собой и, что хуже, не чувствует твёрдой опорой себя. Потому что опора нужна им обоим, и Дазай со своей ролью справляется. Или, по крайней мере, старается изо всех сил. Чуя тоже старается, но, видимо, недостаточно, потому что с каждой секундой всё будто тускнеет и разваливается на кусочки. Осаму кажется ему хрупкой фарфоровой куклой, которую хочется уберечь от всего, — лишь бы не потрескалась.       А тем временем эта самая фарфоровая кукла с жаром расстёгивает пуговицы на своей рубашке, обнажая изящную грудь в кружевном белом лифе. Юбка-карандаш сковывает движения, и Осаму недовольно фырчит. Накахара тихо усмехается, уж больно по-детски она выглядит с этим выражением лица. — Чего смеёшься? — Дазай недовольно щурится, опять натягивая маску клоуна с задетым самолюбием. — Да ничего, — в таком же весёлом тоне отвечает напарник и целует девушку в щёку. Она снова закидывает руки ему на плечи и целует мелкие шрамы на шее. Накахара чувствует, как по спине пробегают мурашки, и припадает к чужой груди. Кружево щекочет лицо, а мягкие губы — шею. В сердце отчего-то разливается жгучее тепло и становится так приятно. Всё вокруг кажется какой-то иллюзией, слишком приятной, чтоб быть реальностью. Накахара поднимает голову и сталкивается с каким-то странным взглядом тёмно-карих глаз. Они выражают то ли пустоту, то ли легкую тревогу — Чуе не ясно, но он чётко понимает, что сделает что угодно, лишь бы в этих глазах плясали привычные огоньки азарта и восторга. Осаму ласково улыбается, заверяя себя и напарника, что всё под контролем. И ведь знают же оба, что ничего не под контролем. Ведь и их отношения, и всё вокруг, и даже они сами уже давно трещат по швам. Но оба держатся друг за друга, как за спасательный обруч.       Дазай слегка отталкивает Накахару и спрыгивает со стола. Снимает свою ненавистную чёрную юбку-карандаш, обнажая стройные длинные ноги в чулках, и садится обратно на стол, маня коллегу к себе. Мужчина вздыхает и подходит к ней почти вплотную. Осаму снова закидывает ноги ему на талию и смотрит выжидающе, игриво; кладет руку ему на плечо. Чуя снова целует её шею через слой бинтов и расстёгивает ремень на своих брюках. Все происходящее кажется ему слегка неправильным — хотя бы потому, что, по идее, они должны были писать каждый свой отчёт о проделанной работе. Но Дазай всё равно, а оттого и Накахаре становится спокойнее.       Осаму прикусывает губы почти до крови, сдерживая громкие стоны. Она царапает аккуратными ноготками спину напарника в такт его движениям и тяжело дышит. Теперь происходящее и ей кажется просто сладкой иллюзией, которая вот-вот закончится. Разобьётся, расколется на кусочки и оставит после себя лишь серую пустоту. Чуя рвано дышит почти над самым её ухом, и Дазай чувствует себя в безопасности. Будто бы внешние демоны её не достанут, а внутренние — сдохнут в мучениях. Она хватает носом воздух и чувствует приятный лёгкий аромат одеколона, а пальцами — цепляется за спину Накахары, чувствуя, как под рукой перекатываются подтянутые мышцы. Он целует Осаму куда-то в плечо и щекочет нос рыжики прядями.       Этот момент иллюзорного спокойствия обоим и хочется увековечить в памяти: что Дазай, что Накахара — оба устали от этого вечного волнения и страха перед чем-то неизведанным. У каждого из них есть своя опора, и оба знают, что эта опора сделает что угодно, лишь бы не дать второму утонуть в собственной пустоте. Дазай думается, что если очень хорошо поверить, то иллюзия может заменить реальность. Накахаре думается, что никакой иллюзии нет, и что страх перед реальностью — лишь надуманное переживание.       Оба думают о том, что объединив свою неполноценность, смогут стать частью чего-то полного, довершённого. И думают, вероятно, правильно, ведь не всегда из двух пустот складывается еще большая пустота.