в шкафу

      Собираясь в разные знакомые фигуры, облака несутся по огненно-красному небу. Солнце постепенно заходит за горизонт, и на противоположной стороне небосвода показывается Луна. Влюбленные парочки засели в парках и кафешках, дети с родителями разместились на игровых площадках, а я, в который раз, стоял посреди улицы и выискивал в толпе родной блеск голубых глаз. Но так и не находил. Впрочем, как и всегда.       Импровизация перестала существовать около года назад — к сожалению, формат уже изжил себя. С ребятами я больше не общаюсь, а с Ирой мы расстались сразу после закрытия шоу, что ударило по мне вдвойне. В Воронеж уезжать не хотелось, а Москва больше не привлекала меня своим бешеным жизненным ритмом, запахом мнимого успеха и денег, поэтому было решено выбирать меньшее из всех зол. Теперь, как можно заметить, я обитаю в Петербурге. Город влияет на меня, наверное, хорошо: я стал более спокойным и рассудительным, начал предпочитать ночным тусовкам одиночные посиделки дома, почти перестал курить, но последнее у меня удавалось не так хорошо. Быть одиноким довольно неплохо, но все же не хватает того уюта и чувства быть кому-то нужным и что этот кто-то ждёт тебя дома.       Закурив сигарету, я отправился в сторону дома. Проходя мимо магазинов, мимо пылающих вывесок, я остановился и взглянул на небо: Луна, одиноким полумесяцем, висела посреди небосвода, озаряя своим слабым свечением дорогу потерявшемуся в большом городе одинокому путнику, то есть мне. Докурив сигарету и выбросив окурок в ближайшую мусорку, я спустился в метро. В потоке людей, заходящих и выходящих со станции, я искал знакомые лица, но каждое из них я видел впервые. Я спускался вниз по эскалатору к своей станции метро и наблюдал за людьми, поднимающимися на поверхность. На секунду мне показалось знакомое лицо и я сорвался наверх, против движения, чтобы убедиться в своих догадках. Но я был близок к провалу. — Антон, прекрати. — шептало мне моё подсознание.       Зайдя в вагон и окинув людей изучающим взглядом, я сел на свободное место, и поезд тронулся.

***

      — И это шоу «Импровизация»! — радостным, как и всегда, голосом произносил Воля.        «Импровизация» была одним из лучших опытов, полученных в моей жизни, она дала мне все: друзей, популярность, деньги, но теперь этого больше нет. Об этом периоде я вспоминаю с улыбкой на лице, и приятные воспоминания греют мне душу, не давая задохнуться от одиночества в большом городе.       — Встречаем наших актеров! — воодушевленно говорит Паша — Арсений Попов!       В кадре появляется Арсений: его белоснежная улыбка, направленная в камеру, сводит с ума не только девушек, сидящих в зале, но может и их мам, а эту изящную «графскую» походку можно было расценить как призыв к действию — на языке своего собственного тела он так и взмаливает, чтобы его взяли прямо сейчас, прямо здесь, на этой сцене: грубо сорвать с него всю одежду и беспощадно наказать за умелое, прямо к месту, проявление сексуальности, пробуждающее в моем организме разрывную волну эмоций, накатывающую с каждым разом, как я смотрел на него, все мощнее и мощнее. Его манящие голубые глаза смотрели прямо в объектив камеры, и этим взглядом можно было раздевать людей. Чёрная футболка, выглядывающая из-под яркой рубашки и почти обтягивающая его подтянутое и рельефное тело, делала свою работу на «отлично», выделяя все его достоинства. Арсений был художником, а его тело — кистью и красками, которыми он орудовал как самый настоящий мастер эпохи Возрождения.       Я нырнул с головой в свои воспоминания — я жил только благодаря им, они держали меня на плаву, давая надежду на то, что все вернётся на круги своя, как это было год-два назад. Чтобы справиться со стрессом, я достал из пачки последнюю сигарету и закурил, хоть и обещал себе бросить. Плотный табачный дым дешёвых сигарет окутывал мои лёгкие и с трепетом выходил из ноздрей, создавая вокруг меня едва заметную дымку. Тяжело вздохнув, я откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. В моей голове мелькали все самые приятные моменты со съёмок, гастролей, каких-то других совместных мероприятий. Менялось все: города, обстановка, гостиницы, сцены, но только одна вещь оставалась неизменной — Арсений. Я вспоминаю его улыбку, питающую всех своей нескончаемой энергией, которой сейчас мне очень не хватает. Как не хватает его прикосновений и объятий, вечных несуразных шуток и того нежного «Шаст», которое из его уст звучало так трепетно, что вызывало у меня палитру всевозможных эмоций. Делая затяжку за затяжкой, я понимал, что по моей щеке, медленно очерчивая свой путь, бежит едва заметная слеза. Я понял, что я на дне и что сам я отсюда не выберусь. В горле встал ком, а по щекам хлынули слезы. Я уткнулся носом в подушку, и волна воспоминаний, пытаясь меня утопить, накрыла с головой.       Никто не знал, что творится по ту сторону экрана, вне шоу и вне любопытных глаз наших коллег по цеху. Все шутили, когда речь заходила про шипперство, но каждый раз, во время подобных разговоров, наши с Арсением взгляды пересекались, а губы расплывались в ехидной улыбке, но Арс всегда отнекивался, называя шипперов псами и опровергая какую-либо возможную связь между нами, но никто не знал, как оно на самом деле. После каждого съемочного дня мы целовались в туалете павильона, где снималось наше шоу. Арсений поднимался на носочки, чтобы дотянуться до моих губ, а я видел в нем маленького котёнка, пытающегося достать до высокого шкафа, откуда веяло вкусной едой. Но в этом случае, его едой был я. Он жадно припадал к моим губам, будто я — последний глоток воздуха, который был ему так необходим, чтобы не утонуть в потоке нескончаемой рутины. Касания его тёплых рук не сравнимы ни с одним самым тяжелым наркотиком — его длинные худощавые пальцы зарывались в моих волосах, создавали на моем теле воображаемые фигуры, оставляя невидимые метки на торсе: помнят не только руки, но и все тело. Я был зависим. И это, казалось, неизлечимо. После каждой совместной ночи Арсений аккуратно замазывал кровоподтёки на своей шее, оставленные мной во время порывов неконтролируемой животной страсти. Уезжая в путешествие, я получал пьяные голосовые сообщения от Арсения, который волком выл на Луну и говорил, как сильно он скучает и как сильно ему меня не хватает. Эти сообщения до сих остаются моей колыбельной, спасающей меня от бессонницы.       Он не любил запах сигарет, но всегда относился с уважением к моей привычке, даже зная о её губительных последствиях. Иногда, после тяжёлого концерта, он мог закурить, но для него это был очень интимный процесс, поэтому курили мы только вдвоём на балконе нашего номера в отеле. Курящий Арсений — сошедшая с картин великих художников модель, вдохновлявшая мужчин совершать максимально безумные поступки. Я знал, что раньше он курил и тогда он только баловался, но так баловаться надо ещё уметь. Он подносил к рукам сигарету и прикрывал глаза. Делая одну затяжку за другой, он давал дыму свободу, выпуская его из своих легких. Арсений курил медленно и вальяжно, как подобает «питерской интеллигенции». Вид его костлявых пальцев, держащих сигарету, сносил мне крышу сильнее, чем бутылка виски 12-ти летней выдержки, выпитая за раз. Манящий запах его парфюма, вперемешку с табаком, не забывался — он преследовал меня, он не хотел уходить из моей памяти.       Я вспоминаю с каким трепетом он ходил и выбирал подарки на мой день рождения и с какой неловкостью вручал их мне, а я смотрел в его детские глаза, которые наполнялись восторгом, когда я аккуратно разрывал упаковку. Я храню все его подарки, подаренные на день рождения, но самый важный из них — его душа, которая была самым ценным сокровищем для моей собственной Вселенной, до которого смог добраться только я. Никто не знал настоящего Арсения, и только я смог изучить его вдоль и поперёк, посчитать каждую родинку на его теле и узнать все его слабые места. Но наши пути разошлись, номера стёрлись из телефонных книжек, а воспоминания были отложены на дальнюю полку в библиотеке нашего подсознания.       Но он не знал, что прямо сейчас в моем шкафу висит его жёлтая рубашка, выкраденная из гримерки в самый последний день съёмок, чтобы в грустные и одинокие вечера уткнуться в неё носом и ощутить запах его парфюма, возвращавшего меня обратно. В то время и место, где я был по-настоящему счастлив.