Фрау хочет в плен

      Родная квартира встретила Гермиону тишиной и необъятной тьмой. Первым делом она подумала, что Фреда нет дома, но вдруг разглядела огоньки света из под щели двери, ведущей в гостиную. Она сняла пальто, сбросила с плеча сумку и стянула ботинки. Всегда приятно оказаться дома. Только вот ее насторожило отсутствие того, кто чуть ранее безумно хотел лично перед ней извиниться.       Резким движением она распахнула двери в гостиную и безвольно ахнула: везде царила чистота и парили маленькие свечки – около книжных полок, над спинкой дивана, над кофейным столиком, вокруг напольного фикуса и даже вокруг люстры. Вся небольшая комната была заполнена десятками, если не сотнями парящих свечек. Все тревоги разом покинули Гермиону. Глаза засветились сотнями огоньков, и она не пыталась сдержать эмоций. Будучи впечатлительной натурой, она не удивилась подступившим слезам. То, что она видела – слишком прекрасно, чтобы думать о чем-либо другом.       Покружившись на месте и насладившись дивным видом, она заметила еще кое-что невероятное. Камин, чуть поодаль от дивана и полок с книгами, был заставлен миниатюрными вазочками с небольшими букетиками ландышей, а ворсистый зеленый ковер около камина удивительно чем-то поблескивал. Она подошла ближе к ландышам, и дрова в камине тут же загорелись, заставив ее немного подпрыгнуть от неожиданности.       - Твои любимые, Грейнджер, - его долгожданный голос вторгся в ее прекрасный мирок с ландышами и волшебными свечками.       - Да, - только и смогла выдавить она, так как весь существовавший всегда поток слов закупорился внешним видом ее до безумия глупого парня.       Он стоял, облокотившись о проем двери, ведущий в спальню. Она не могла оторвать взгляда, ведь он сейчас словно из ее самых смелых и сокровенных снов – с небрежно распущенными недлинными волосами, в тонкой бордовой водолазке с буквой «Ф» с закатанными по локоть рукавами и в черных, чуть прилегающих брюках.       Он, казалось, видел ее насквозь, читал ее реакцию, знал, как привести ее в восторг одним лишь взглядом или же незначительным движением головы. Она до ужаса обожала его острые скулы, которые хотелось целовать до безумия долго.       Он подошел к ней достаточно близко, чтобы она забыла злость, которую испытывала к нему.       - Чертов засранец, - прошептала она, когда он, обойдя ее, приник к ее спине, по-хозяйски расположив руки на ее плечах.       - А ты невероятно прекрасна, - прошептал он ей прямо в шею, вызвав безудержный поток армии мурашек.       - Только не сегодня, - попробовала усмехнуться она, чуть поежившись в старых потертых джинсах и любимом, но изношенном домашнем пуловере цвета зеленого опала.       - Всегда, - ответил он, щелкая пальцами.       Комнату вдруг озарила музыка, непонятно откуда доносившаяся. Гермионе показалось, что она буквально везде – в ней, в нем, за окном и даже в ее собственной душе. Казалось, звуки виолончели и чего-то ритмичного проносились в такт биения их сердец, начиная медленно и постепенно нарастая темп.       Резким движением он опустил руки на ее бедра, пытаясь двигать их под музыку. Она поддалась на его уловки.       Они словно растворились в музыке, импровизируя под нее, двигая бедрами, плечами и переплетая между собой руки и пальцы.       - Ты самое прекрасное, что случилось со мной в этой жизни, Грейнджер, - шептал он ей, проводя руками от талии к бедрам и наоборот, не забывая про заданный мелодией темп. – И пусть небо на Англией разверзнется, если я упущу тебя.       Она хотела ответить ему, но ее остановил глубокий, пробирающий до костей голос исполнителя…

У-у-умолчи Госпелами во мне, Не помню, как твой наркотик оказался в моей крови, Так режет глаза

      - Так не упускай, - выдохнула она.

Она химера в Vuitton'е и мой пьяный бред. Химера в Vuitton'е и мой пьяный бред.

      - Ничего не могу с собой поделать, когда вижу его рядом с тобой, - он оголил ее шею, покрывая многочисленными поцелуями.

В соборе так людно на фоне тусклых стен.

      - Мне принадлежит только один Уизли, и это точно не он, - резким движением она оторвалась от него, но только для того, чтобы страстно приникнуть к его губам…

Фрау хочет в плен!

      Их сознания наполнились долгожданным вкусом нежных, желанных губ. Им казалось, что целую вечность они не чувствовали прикосновений друг друга - длинную, непрекращающуюся вечность.

Музы, залпом ром со льдом, Никотином отравляют свод.

      Одной рукой он обхватил тонкую, любимую шею, а вторая утонула в густых, шелковистых локонах.

Бесы в тройках от Thomas Ford Играют этюд пока мы с ней вдвоём.

      Она снова и снова чувствовала, как оживает от прилива горячей крови и пробуждающегося чувства, охватывающего ее целиком. Цепко обхватив его за широкую, умеренно мускулистую спину, одну руку она пустила под соблазнительную бордовую водолазку, осознав, как сильно соскучилась по его теплой, родной коже.

Она химера в Vuitton'е и мой пьяный бред. Химера в Vuitton'е и мой пьяный бред.

      Она почувствовала, как от властных прикосновений его губ, закружилась голова.       Его губы обхватывали не только ее трепетную плоть, но и весь ее разум…

В соборе так людно на фоне тусклых стен.

      Ее ноги слабели.       Возбуждение захватывало обоих в свои тиски. Хотелось, чтобы это продолжалось целую вечность, без каких-либо бесполезных перерывов.

Фрау хочет в плен!

      Он на миг оторвался от нее и стянул с себя такой ненужный предмет гардероба, скрывавший до безумия сексуальную шею.       За водолазкой последовал пуловер Гермионы, очень вовремя оголивший прекрасные ключицы и потрясающую, вздымающуюся от наполняющих чувств, красивую и упругую грудь.       Фред вдруг оторвал ее от себя, но только за тем, чтобы вновь развернуть к себе спиной.       Она обхватила его плечи руками, двигаясь с ним в такт музыке. Властными, покачивающими движениями он не позволял ей сбиться с ритма, одновременно расстегивая ремень на джинсах, а затем и молнию с пуговицей.

Она химера в Vuitton'е и мой пьяный бред. Химера в Vuitton'е и мой пьяный бред.

      Она добровольно лишилась воли, отдавшись во власть таких глубоких голубых глаз, что смотрят сейчас на нее с искренним обожанием и страстью, его уверенных прикосновений и неровному дыханию.       Оба даже не заметили, как оказались на мягком ворсистом коврике – там же, где уже отдыхали джинсы Гермионы и брюки Фреда.

В соборе так людно на фоне тусклых стен.

      Он жадно приник к ее ключицам, груди, шее и скулам, сходя с ума от ее потрясающего запаха, источавшегося от ее бархатной кожи...       Запах шоколада и клубники.

Фрау хочет в плен!

      Они соединились взглядами, прежде чем она после хитрой усмешки перевернула его на спину, забрав у него право на власть.       Перебросив прилипшие ко лбу и щекам волосы на одну сторону, она словно магнитом приникла к его пульсирующим венкам на шее, проводя по ним языком. А он, в свою очередь, блуждая руками по стройному телу Грейнджер, избавил ее от темно-зеленой формальности, как белье.

Музы, залпом ром со льдом, Никотином отравляют свод.

      Она добирается до его ушей и легонько прикусывает мочку уха. Хищно оскалившись, он с силой опрокидывает ее на ковер, не забывая придавить ее шаловливые ручки.

Бесы, в тройках от Thomas Ford Играют этюд пока мы с ней вдвоем.

      Ее возбужденный взгляд и сбивчивое дыхание принуждают его вновь прильнуть к ее горячим, мягким губам. Она высвобождает одну руку, которой теперь гладит его плечо, слегка впиваясь в него ноготками.

Она химера в Vuitton'е и мой пьяный бред. Химера в Vuitton'е и мой пьяный бред.

      Чувство безудержного возбуждения нахлынуло на них, и перед тем, как окончательно и бесповоротно утонуть в океане удовольствия – там, где будут только их тела и глаза…

В соборе так людно на фоне тусклых стен.

      … они говорят:       - Люблю тебя, Грейнджер, - вдох, выдох, страстный поцелуй.       - Люблю тебя, Уизли, - выдох, томный, нежный стон, после которого - слабо прикусывает ему губу.

Фрау хочет в плен!