Страшный сон

      Недели пролетали незаметно, не принося никакой полезной информации Цветаевой.       Хотя Накаджиме и было интересно, на какие теперь действа обречён Дазай, не имеющий более пути назад, но без так называемого направления, призрак просто не мог действовать.       Ему оставалось только размышлять, но ни к чему доброму не приводили паренька эти мысли, вынуждая в который раз заняться самобичеванием и анализом своей опустошенной жизни, углубляясь в те воспоминания, что обычно доводили его до грани, почти стирали из реальности, если кто-нибудь не помогал ему вернуться. Но не было сейчас того человека рядом, вернее был, но ещё не он, ещё совсем молоденький и не познавший всех ужасов, словно только-только начинающий разворачиваться листочек.       Кажется, только сейчас, просматривая детство своего слишком близкого друга, Накаджима понял, почему тот, вроде прикидываясь таким беззаботным и легкомысленным человеком, всегда знал, как помочь Ацуши, всегда поддерживал, всегда успокаивал, давал надежду на будущее, но никогда не приводил примеров из жизни, как делали многие. Лишь один раз тот ошарашил всех, что раньше работал на Мафию. Ему даже не поверили сначала, посчитали очередной глупой шуткой, а потом слова подтвердились и уже никто не смеялся. Все тогда осудили его.       Но ведь что он, выросший без родителей, среди жестокости и лжи, что Ацуши, подвергавшийся ежедневно истязаниям со стороны управляющих детского дома, выросли хорошими людьми, или же это очередная маска, хитрость, скрытность Дазая? Хотя Ацуши никогда не делал ядов и не подсыпал их в лекарство настоятеля, никогда не помогал убить.       Но и хорошим человеком себя не считал       Нет, он делал совершенно другое. Он был сломан, не успев ещё понять, что значит быть целым, неповрежденным, но познал ли кто-нибудь из эсперов эту целостность?       Слова о том, что одаренные с детства подвергаются испытаниям, не выходили больше из его головы.       "Естественный отбор, выживают сильнейшие." Твердила русская в его голове, но юноша считал это слишком жестоким, низким, мерзким, неправильным.       "Я же слаб, почему тогда живу?" Постоянно спрашивал он у Марины, на что та или же не отвечала совсем, или же говорила о грядущем, что ожидает его и вообще, всех.       "Только отпусти прошлое, или просто прими его, как этап жизни, пройденный этап. Так и сделал Дазай, потому он живёт спокойно, потому он уверен в себе. Не скажу, что его полностью покинули воспоминания, он научился с ними жить. И ты сможешь."       Жить спокойно       Ацуши все меньше и меньше верил в свои силы. Наблюдая за происходящим, ему все больше и больше мерещились кошмары, затягивая его в собственное прошлое.       Казалось, что тяжелые воспоминания только начали отступать, вытесняемые чем-то добрым, но они снова и снова будто захватывали его сознание, окунали во тьму, тянули в пропасть.       Снова и снова       Тот туман, укутавший его опять, заставлял закрыть глаза, предаться воспоминаниям, загипнотизировал, погрузил в транс.       Как страшно

      Маленького мальчика на ручках несут к калитке какой-то темной ограды, черной, страшной, облагороженной, что странно для такого места. Калитка скрипит мерзко, будто давно не смазывали, или под тяжестью своей она так стонет?       Тот мальчик не знает, ему просто до боли в маленьком его сердечке боязно и тревожно, ему просто хочется к маме, вечно холодной, причиняющей боль своими объятиями, сжимающей всеми острыми костями маленькое тельце, но так чутко, что даже боль была приятна и нежна. Ему просто хочется в их скромную маленькую каморку, ну и пусть нечего есть и ветер выдувает, кажется, всю жизнь из хрупких жителей комнатки, пусть. Но тут даже ветер чужой, слишком ласковый, подлый.       На руках женщины слишком тепло и мягко, совсем не как у мамы, из-за этого малышу мерзко, он, получается, променял маму на эти руки? Но ведь нет?..       Его даже не спросили       Ребенка передают надёжному, на первый взгляд, мужчине, достаточно зрелому и мудрому.       Наверное       Эта женщина теперь показалась ребенку близкой по сравнению с мужчиной, держащим его в своих могучих руках.

      Смотря на это со стороны, Накаджима напряг всю свою память, пытаясь вспомнить, как эта женщина связана с его семьёй.       "Точно, сестра..."       Да, это была сестра его матери, точная ее копия, только ухоженнее выглядела она, только не нуждалась она в лекарствах, только здоровой была она, совершенно.       И, несмотря на ее уютность и ухоженность, маленький Ацуши ни за что не променял бы свою родную маму на эту женщину, какой бы богатой она не была.

      Женщина уходит, а мужчина, немного постояв с ребенком на руках, разворачивается и идёт по заросшей тропинке в большое здание, достаточно мрачное на вид.       Там ребенка переодевают и подходит какой-то высокий полный человек. Он, сначала, пристально разглядывает мальчика, потом тихо разговаривает с настоятелем. Среди обрывков фраз он только сейчас ясно различает слова: тигр, способность, одаренный...опасность.

      Накаджима только сейчас понимает, почему над ним единственным издевались так, почему он единственный не знал о тигре ничего, почему Шибусава проводил эксперименты только на нем.

      В кандалах, точно страшный преступник, который вот-вот вырвется и никто не сумеет совладать с ним, сидит малыш, боязливо оглядывющий комнату. В его глазах почти животный страх, нечеловеческая боль и совсем не детская печаль.       Он второй день уже так сидит, не имея права на движения и разговоры. Сейчас он один в комнате, ему страшно.

      Все дети боялись одиночества, темноты, монстров под кроватью, грома, молнии.       Но не он.       Накаджима стал бояться себя       Тогда, в детстве, когда тигренок был совсем маленьким, он согревал ребенка. Потом тигр начал превращаться в хищника, безжалостного, неукрощенного.       Зверь       С горящими глазами, готовый разорвать того, кто рядом, того, кто пытался укротить.       Каждый день новые пытки, на психологическом уровне переживающиеся намного тяжелее, нежели на физическом. Больно, да, но странная сила заставляла раны зарастать в течение нескольких часов, лишь изредка оставались шрамы, самые глубокие, но все же не раны.       Только наружные       Эта сила никак не помогала залечить душу, в которую ежедневно плевали, которую ежедневно загоняли в рамки, в которую стреляли почти на смерть, не давая умирать, чтобы заставить страдать.       Жестоко       Тигр защищал своего хозяина. Но цена была велика.       Одиночество и всеобщее презрение       А ещё страх окружающих, ведь всем остальным детям внушили, что тот ребенок, с необычными глазами и волосами, отливающими цветом полной луны, опасен, коварен, страшен.       Был       Его сдерживали долгих пятнадцать лет, вкалывая еженедельно какое-то вещество в вену.       Однажды не удержали       Зверь обезумел, поднял глаза к полной луне, занявшей в ту ночь половину неба и уничтожил, разгромил территорию вокруг здания детского дома.       По-идиотски смело       Тогда его, восемнадцатилетнего, неуверенного в себе, забитого юношу выгнали вон, не говоря ни слова о причине, обрекая на постоянный страх и скитания между жаждой и страхом жизни.       Бесчеловечно

      Два ярких, переливающихся глаза, следуют за юношей, неотступно, будто выслеживая добычу. Паренёк оглядывается во тьме, вздрагивая от каждого шороха, замирая при малейшем дуновении ветра.       Он устал так жить       Смешно, совсем недолго он проходил вот так, совершенно один, брошенный всеми, преданный самим собой. Загнанный в угол зверем.       Всего лишь ещё несколько дней       А потом почти упал от голода, рядом с рекой, стараясь заглушить урчание просящего хоть маленький кусочек пищи, желудка.       Не дай бог услышит преследователь       Не услышал. Ничего не услышал.

      Кроме грудного голоса, слишком громкого       Голос звал.