Crazier each day

— Ещё. Кончик тонкой кисточки дразняще мажет по губам, оставляя яркую полоску, и исчезает, стоит промелькнуть кончику языка. — А-а. Потерпи. — Кисточка вновь возникает в поле зрения, и с неё вот-вот грозится сорваться соблазнительно яркая капля. — И приоткрой рот. Доён подчиняется и тихо стонет от удовольствия, ощущая прохладное и сладкое на коже. — У тебя восхитительный рот, — указательный палец размазывает влагу по нижней губе, окрашивая в насыщенно розовый, оттягивает её и переходит на верхнюю. — Я бы целовал его, пока не закончился кислород, искусал бы твои губы так, что на них не осталось живого места. Я бы трахал его до тех пор, пока ты не забыл все слова, кроме одного. Знаешь, какого? — Ещё, хён, — повторяет Доён, жмурясь изо всех сил. Ему страшно открывать глаза, ведь якорь, удерживающий его заземлённым, слишком быстро приходит в негодность. — Доён… — собственное имя на выдохе практически из уст в уста — интимно близко и всё ещё издевательски далеко — вынуждает пойти на сделку с собственным рассудком. Тэён на его груди — ожившее произведение искусства. Его глаза черны из-за огромных зрачков, будто бы он обдолбался по полной. Обдолбался сумасшедшим, нечеловеческим желанием взять Доёна. Каждая секунда любования как маленькая смерть, и Доён готов встретить десяток, а то и сотню таких, ведь единожды взглянув на Тэёна, он утратил способность утолять голод и насыщаться. Кончики пальцев покалывает от желания и невозможности прикоснуться. Играй они как обычно, по правилам Доёна, это Тэён бы сейчас лежал распластанный, задыхающийся и абсолютно обнажённый, это его бы ласкали и восхваляли, это он бы забыл все слова, кроме чужого имени и просьбы продолжать. Но сегодня правила устанавливает Тэён. В своём красном пиджаке с золотыми застёжками, небрежно наброшенном на голые плечи, в драных джинсах, чья грубая ткань трётся о нежную кожу, делая каждое движение невыносимым и стремительно истощая самообладание. Доён терпит, призывая на помощь всю свою выдержку и невиданные запасы терпения, лежит ровно, выдавая себя только нездоровым блеском в глазах и блестящими от пота висками. — Я так давно хотел это сделать, — Тэён сползает ниже и теперь сидит на бёдрах, а член Доёна упирается в его обтянутый джинсами зад. Кисточка скользит по подбородку и шее, помечает кадык и вновь исчезает. Доён не успевает вдохнуть, а потом и вовсе забывает, ощущая язык и острые зубы Тэёна. — Будь я вампиром, — горячечный шёпот посылает по телу волну мурашек, — держал бы тебя на грани до тех пор, пока сам бы не сошёл с ума. Будь ты вампиром, хочется ответить Доёну, я бы разрешил тебе стереть меня в прах в первый же день. Когда Тэён отстраняется, а их взгляды встречаются, он перепачкан розовым: губы, подбородок, кончик носа. Прикоснуться к нему и вылизать хочется донельзя сильно; тело зудит и ноет от желания. На губы тут же ложится палец, запечатывая его внутри. — Молчи, — не приказ, но просьба. Тэён больше не скрывается: его выдержка шита белыми нитками. Он заводит руку за спину, проводит вверх-вниз по члену и мажет влажными пальцами по груди. Рисует вертикальные полосы на левой груди и накрывает губами сосок, проделывая всё это с тягучей кошачьей грацией, словно им некуда спешить, словно они проводят приятное время за чашкой чая. Новое слово расцветает на рёбрах прямо под сердцем. Доён знает, что смотреть нельзя, но всё равно опускает взгляд и переживает новую маленькую смерть. «Мой» звучит громче любого, даже самого красноречиво признания, откровеннее самого интимного жеста. «Мой» обжигает так, будто выведен калёным железом, а не сладким сиропом. Доён мелко дрожит, когда Тэён сползает ещё ниже, вновь вооружаясь кисточкой. Собственный член хлопает по животу. Повыше пупка, поверх собственной смазки расцветает чужое имя, и здесь лопается последнее звено, удерживающее якорь-разум. Их пальцы соприкасаются. Доён тянет в рот обе руки, щедро облизывая, впитывая поистине странную смесь вкусов. Ему больше не нужно смотреть, как грудь Тэёна ходит ходуном, достаточно слышать рваное дыхание и ощущать осколки лопнувшего терпения глубоко под кожей. Тэён пропадает лишь на мгновение, а затем ложится на Доёна всем телом, опираясь на одну руку, другой обхватывая их члены, целуя глубоко и нежно. Кожа к коже. Доёну мало. Прямо здесь и сейчас ему до звона в ушах хочется большего, хочется принадлежать Тэёну не только на словах, но и каждой клеткой тела, раствориться в нём и забыться. Он раздвигает ноги шире и сгибает в коленях, и Тэён понятливо сползает ниже. Коротка усмешка на миг поднимает волну стыда, но на смену ему приходит острое удовольствие, когда Тэён всасывает нежную кожу на внутренней стороне бедра, изредка чередуя с бережливыми укусами, скользит языком по промежности и толкается внутрь. Доёна подбрасывает так, словно по телу пропускают все двести двадцать. Разряд повторяется, когда Тэён заменяет язык сразу двумя пальцами, и голову поднимает, хитро щурясь. — В следующий раз хочу видеть, как ты готовишься, — он берёт кисть и ведёт длинную полосу от бедра до колена, слизывая сладость. Доён знает, что не должен, но сдерживаться больше нет сил. Он обхватывает свой член у основания, сплетается с пальцами Тэёна и, позабыв обо всём, стонет. Он обязательно попытается быть терпеливее в следующий раз, при других обстоятельствах, когда не будет ни этой невыносимой сладости, ни незаконного пиджака. — Хорошо, — говорит Тэён то ли каким-то своим мыслям, то ли очередному стону. Он тянется за лубрикантом, смазывает себя, потому что не намерен осторожничать, и толкается в Доёна сразу, не давая времени привыкнуть им обоим. Доён тянет его на себя, оплетает руками и ногами, словно утопающий, толкает пяткой в поясницу, подгоняя, и получает ответ. Тэён тут же выходит до конца, давит головкой на вход и плавно толкается вновь. — Так нельзя, хён… Губы Тэёна алые, будто он напился крови, а в глазах пляшут черти. — Ошибаешься. Мне можно всё. Каждое его движение — пытка чистой воды. Зубы на ключицах и на всё ещё чересчур чувствительной шее, пальцы в волосах и на бедре, на груди и у входа… Доён захлёбывается в эмоциях и вдыхает ещё глубже, наполняя лёгкие Тэёном. Тэён безошибочно угадывает момент, когда Доён уплывает. Мягко отстраняется, ставит его на колени, прижимается грудью к взмокшей спине и переплетает пальцы. Доён подаётся назад сам; кричит, не таясь, когда вжимается в чужой пах. — Вот так, — Тэён прихватывает зубами его ухо, трётся носом о висок и резко втрахивает в матрас, больше не размениваясь на нежности, запуская пальцы в Доёнов рот и шумно выдыхая от умелого, голодного языка. — Ну же, Доён-и. Шёпот нежный и настолько интимный, настолько глубокий, что Доён не может. Он покрывает чужую ладонь мелкими поцелуями и, кажется, плачет, сжимая его глубоко внутри, потираясь невероятно чувствительным членом о ставшую грубой простынь. Жёсткий темп Тэёна ломается и сбивается о жаркий выдох в подушку и его бёдра крупно подрагивают, пока он изливается в Доёна. Они ложатся на бок лицом друг к другу, и Тэён берёт лицо Доёна в ладони. Целует мокрые щёки, нос и губы, убирает налипшие на лоб пряди. — Дай мне, — сипло просит Доён, и Тэён понимает без уточнений, протягивая ему кисточку. Доён мажет палец малиновым и прикасается к чужим губам. Сосредоточенно сводит брови к переносице и облизывает губы, а затем улыбается так открыто и ярко, что Тэён закатывает глаза. — Ничего не говори, — просит Доён, касаясь яркого сердца. Тэён целует его пальцы.