I hate that I like you.

      За окном стучал дождь, барабаня по стеклу мелодичным стуком. Комната пропиталась сыростью осеннего воздуха. На душе у Марко была такая тяжесть после встречи с Томом. Такая тягучая, словно патока. Она уносила Марко за пределы разумного, за грани рациональности. Он ломал голову, сидя в своей полутемной комнате и глядя сквозь пол. Он не мог признаться сам себе, что Люсайтор похорошел за два года, которые они не виделись. Для него это было табу.       Грязь.       Излишняя нервотрепка ему была не к чему. Он устал изводить сам себя такими мыслями. Черепную коробку сдавливало от нахлынувших мыслей, точно также сдавило и грудную клетку. Последний раз, на памяти Марко, этот трехглазый придурок поцеловал его, причем с языком. Его язык ловко соскользнул в рот Марко, но это было еще не самое постыдное. Марко тихо застонал, покрываясь мелкой дрожью. Захотелось большего, но слава небесам он подавил эту неправильную похоть, и оттолкнув Тома, смачно врезал ему по роже кулаком. Костяшки потом саднили, но это было ерундой по сравнению с тем, что саднила его душа.       Марко не стеснялся мыслей целовать парней, так как это было в порядке вещей. Он мог быть геем. Но стелиться перед Люсайтором — извольте.       Судорожно сглотнув, Марко потирал костяшки пальцев. Во рту сухо, губы потресканные и искусанные. А когда его целовал Том, его рот был влажен, а губы, такие же влажные и немного припухшие, охотно отвечали на поцелуи.       От одного воспоминания у Марко потемнели глаза. Его словно под дых ударили. Он никогда не простит себе то, что когда-то был под контролем у этого ублюдка. Его поцелуи считались клеймом для него. И сейчас его губы будто полнились кровью, разбухая и начиная гореть. Он мог дотронуться кончиками пальцев до губ и почувствовать жжение. Это был кошмар. Проигрыш. Позор тебе, Марко Убальдо Диаз.       Как жалко, что Стар в голову пришло встречаться с ним. Но и она вовремя опомнилась. Марко завидовал ей такой огромной завистью, которая захлестывала его под собой, не давая вздохнуть полной грудью. Завидовал потому что она не была связана с ним. Ни в прямом, ни в переносном смысле. А Марко был. Он ощущал каждый взгляд, будто в воздухе были искры тока, он чувствовал каждую усмешку, которая осмеливалась поднять губы, которые потом жадно сминал своими Марко и был готов убить себя за это. У Стар не было этого пятна в форме поцелуя губ Тома. Прямо на шее, стоит Марко чуть задрать голову, видны старания Тома. Он оставлял кучу засосов на парне, пока тот мысленно проклинал весь мир и отдавался прикосновениям Тома. Он ведь так умело мог поиграть с Марко. Стоит надавить на больные точки, как Диаз уже изгибается перед ним, выплевывая проклятия припухшими губами. А Том горько хмыкает, касается кончиком указательного пальца его родинки и мягко целует. У Марко в животе будто табун единорогов прошелся. Температура в помещении сразу меняется, прыгая на несколько десятков Цельсии вверх. Словно это все Том устроил. Он ведь так и горел, не правда ли? Марко не выдерживает, плюет на остатки самообладание, на кричавший почти в агонии голос разума, плюет на завтрашние сожаления, и просто впечатывается в губы демона, нетерпеливо проводя языком по нижней губе, проникая внутрь, чтобы задыхаться от избытка чувств. Прерывисто дышать, но не отрываться от губ Тома, потому что вдруг ты просто задохнешься? Прижиматься к Люсайтору, шепча что-то неразборчивое, жадно ведя руками по изгибам тела, наслаждаться поцелуями-укусами, прогибаясь в спине, ощущать горячую волну возбуждения. Сжимать бедра Тома так, что точно останутся синяки, что останется в ответ клеймо от него, дабы не быть в долгу.       Пусть Марко и сожалел об этом, но он заводился при одной мысли о том, что мог оставлять кучу синяков и засосов на теле Тома. Постарался бы так, что даже сквозь его фиолетовую кожу было бы видно каждый засос. Том был будто взрослый разумный человек рядом с маленьким несмышленым и капризным ребенком. Отдавал все чего пожелает последний с легкой улыбкой на устах. И это бесило невероятно. Марко хотел стереть в порошок эту его улыбочку, такую снисходительную, что кровь закипала и приливала к скулам и ушам. Поэтому он жестко сминал эти самые губы в отместку, кусал их, оттягивая нижнюю губу, получая извращенное удовольствие от процесса.       Он ненавидел Тома. И каждый раз задавался вопросом точно ли он ненавидит Тома или внушает это себе только потому, что этот демон имеет над ним такой огромный контроль. Вопрос таки эхом отдавался в голове, ответа не было, а он так сильно жаждал услышать голос разума. Что все это вранье, что он ненавидит Тома взаправду и скоро весь этот цирк окончится.       И ведь окончился. Том внезапно уехал в свое королевство. Его отец скончался, поэтому появились срочные неотложные дела. Он исчез вот так просто. Марко чувствовал себя тем самым маленьким несмышленым и капризным ребенком у которого отобрали сладость. Сдерживая последние горькие слезы, он вспоминал каждое прикосновение Тома к своему телу. Каждая его улыбка, будь она искренняя, снисходительная, едва сдерживаемая, Марко помнил. Он помнил все и за это же изливался кровью. Брошенный, покинутый и забытый. Даже якобы его лучшая подруга Стар перестала спрашивать все ли с ним в порядке. Иногда она приносила ему поесть, но никогда не задавала лишних вопросов.       Марко знал, что Стар подозревает что-то. Она могла и застукать их за горячими поцелуями и блуждающими руками по телам друг друга. Возможно и застукала раз или несколько, но Марко было плевать. Он не стыдился перед ней. В конце концов, она и сама целовала те же губы, в какие с огромным желанием впивался Марко.       Язык его чесался спросить, что там с Томом, но он прикусывал его до крови, сжимал челюсть и поджимал коленки к груди. Стар могла быть осведомлена в делах Тома, но какого черта это должно касаться Марко? Он что, его друг? Он что, его парень?       До абсурда смешно. До коликов, как говорится. Марко бы истерично захохотал во все горло, будь у него крепкий голос и силы. Но Диаз изливался кровью. Том словно ненароком прихватил и сердце Марко с собой. Твердой рукой пролезая в его грудную клетку и, пошарив, найдя его пульсирующий орган, вырвал его, сладко улыбнувшись, затем подмигнул ему и скрылся. Вот как это бывает. Разбитое сердце? Было бы чему разбиваться.       Вспоминая это, Марко до сих пор не мог чувствовать биение сердца полноценно. Лежа на кровати, которая залилась лунным светом, падающим с окна, и глядя в темный потолок, Марко задумчиво кусал губы. Чутким слухом услышал, что к нему направляются. Стук туфель. Марко тяжело сглотнул. Живот свело болью, а глаза расширились. Неужели?.. Те самые лакированные туфли, которые Марко быстро снимал с длинных и худых ног Тома и отбрасывал на пол. Сквозь щель в двери Диаз заметил, что свет загородили те самые туфли. Несколько секунд простояв в тишине, гость за дверью наконец несколько раз неспешно стукнул костяшками пальцев и, не дожидаясь ответа, переступил порог комнаты.       Марко прищурился из-за света, льющегося с коридора, и заметил его фигуру. Он был в выглаженным костюме с еле сдерживаемой улыбкой.       — Скучал? — раздается в тишине голос Тома. А Марко, кажется, наконец чувствует биения сердце по-новому.