Отвращение

      — Парни?       Это был Лео.       Замер. Ещё никогда он так не напрягал живот. Судорожно выдыхал носом.       Посмотрел влево — увидел там голубую ткань дивана. Его не было видно, отлично. Это было отлично. Шаги того скользили по земле:       — Вы спите? — и звучали эхом, заканчивались где-то слева.       Он туда же и посмотрел. Все дрыхали как убитые.       И он задрыхнет. Быстрее.       Холодный пух огрел его затылок. Он проваливался в мягкость; закрыл глаза. На момент зажмурился от мощи.       Ноги запутались в пледе, всё равно замерзали; кололо. Были как цепи. Пальцы вцепились в мягкость, плечи напрягались до противного зудения. Всё больше и больше он вдавливался в подушку, и она почти тёрлась о его щёки.       Раф же храпел, да? Майки как-то раз ругал его за это. А как это вообще работало?       Разлепил губы, приоткрыл их немного.       Ощутил нёбо: и мягкое, и твёрдое.       — Господи...       Случился выдох сбоку, а сам он вдохнул. Зарокотало в горле. Затрещало.       В стороне зашуршали, скорее всего, фантики, обёртки. Скрипели по столу и отлетали. Всё тело неспешно расслаблялось, от натуги остались только её отголоски, как шрамы; и дальше все немело — Рафаэль сосредотачивался на том, какой шум доходил до него, какие чужие прикосновения его не задевали. Что он ещё чувствовал — это скорость ритма, которую не получалось определить.       — Неужели так сложно хоть раз убрать за собой?       Шаги зашуршали.       Леонардо подбирал бумажки — сжимал настолько крепко, что они трескались, как стекло под весом. Тот подбирал пустые банки — словно кидал в них камни. И трескались, трескались. Шуршало и шуршало. Веки жмурились и хмурились. Так... нежно тот произнёс эту фразу, считая, что она ни до кого не дошла бы. Желал; он хотел бы так ненавязчиво, мечтал, чтобы когда-нибудь этот тон был  использован на нём: без каких-либо причин, без какого-либо мрачного настроения. Это было бы неплохо, и также это было невозможно. Он думал отругать себя за это. Позже.       Вдруг прекратилось. Вдруг рассыпался куда-то мусор. Он услышал, он правда услышал, как резко тот опустил руки. И не двигался. И Рафаэль тоже не шевелился.       Горело горло. Он испытывал на себе взгляд.       — Раф.       Когда-то старший брат успел повернуться к нему.  И не отворачивался. Спалил? Когда?       Так и не научился контролировать рожу, придурок.       Ладонь легла на плечо.       Чуть слюни не проглотил. Глотка словно растянулась и стреляла в рот.        Бесшумно; она сжималась медленно. Кожа не была холодная, не была липкая от мусора — она была обычная, слегка тёплая. А Раф вспыхнул. А Рафу было жарко. Он продолжал напряжённо втягивать в себя воздух. Не охлаждался.       — Раф, проснись.       Задёргало. Его задёргали. Лео его задёргал.       — Майки. Дон, — и сразу же заговорил в пустоту.       А он... глаза бы выпучил, но как-то не до этого нынче было.       Тот замолчал на секунду — вернулся к нему:       — Ну же, — тот явно был раздражён.       Башка болталась не в такт к телу. Ощущал себя соплёй какой-то.       Однако вскоре тот дело бросил.       До сих пор он всем лицом — суставами даже — осязал на себе взор: долгий, может, прищуренный и насупленный. Стало настолько безмолвно, что ему уже казалось, что он, будучи охваченный актёрским лунатизмом, был обязан протараторить какую-то ересь и пару раз помахать случайными кулаками.       Раздался выдох: короткий, натужный. Задел его шею.       Пролетел шорох — видимо, тот ещё и присесть на корточки успел, чтобы растрясти его сон. Слабый порыв, того сопровождавший, провёл по второму краю дивана.       В пальцы ног вцепилась тяжесть. Колени на миг согнулись.       А тот походу совершенно этого не заметил и продолжил... развязывать узел из пледа? Кожа дышала резче, мёрзла хуже. Точно он был голый, что ли, Раф развалился перед тем, и тени сверху почти не чувствовались веками, и тело подсознательно дёргалось без укрытия. Это было неловко, и плохо становилось от мысли, что страдал этим обострением он один, а для того это ничуть странным не прибывало. Конечно нет.       И поднялся ветер, и над ним произошло затмение, и Раф без взора видел, как плавно падала лёгкая ткань. Она упала: охватила всё тело на поверхности, но не согревало; он не ощущал, что был окружён нежностью со всех сторон — он будто парил в воздухе, и плед парил над ним, его совершенно не касаясь.       В каком-то размытом промежутке мрак стал погуще, и спинка издала хруст. По бокам его едва задевала прямая ладонь, острая даже. Лео укутывал его как-то... слишком уж бережно: не понимал, имея в виду весь бардак в гостиной, за что присуждалась подобная награда.       К тому времени, как он ничего не придумал, тот всё закончил. Ему это на пользу не прошло.       С глуховатым выдохом тот кое-как уселся на край, туда, где заканчивалась его рука. Они опять молчали, и он опять напрягался из-за этого явно жёстче, чем виновник его волнений. Это раздражало.       — Если подумать… ты всегда спал как убитый.       Утверждение не было направлено на него, и Рафаэль не ощутил на лице чужого дыхания, но...       Сустав снова схватила кисть.       — Раф.       Утверждение было обращено к нему.       Плед съехал с его плеча, а пальцы только крепче держались за него. Теперь они просто горели; они горели как ошпаренные, горячее собственного тела. Что происходило?       Ещё раз захрустело — захрустело рядом.       Его руки подрагивали. Чёрт, он же про храп забыл! Его рожа, дерьмо, какая было у него рожа?!       Ногти впивались в мебель, фаланги ныли, все сгибы затвердели.       — Я...       Опалило.       Голос — он звучал над его головой, нет, над лицом.       Сзади заскрежетало. Раф догадался: второй рукой тот упирался в подлокотник.       Его сердце застряло в глотке и било чересчур шустро; шибко больно. Во рту высох язык и натирал нёбо. Он должен был разинуть глаза? Почему фраза того оборвалась грустным тоном?       — Не просыпайся.       Он... что?       Его окружали: не сзади, а спереди. Воздух словно был осязаем, его словно можно было сжимать в руках, как мешок с песком, — именно так, когда тот более ничем не касался его, он того ощущал на все сто процентов.       Желудок втягивался, и на него плоско вдавливался вес. Словно там хранился весь воздух, он более не ощущал его внутри. Плед как наждачка: шуршала, тёрлась, жарила.       Плечо стискивали мощнее, приковывали Рафа к месту. Не мог пошевелиться. Мрачнело вокруг.       Щёки едва были согреты, а между ними — пылало. Это казалось другим пространством.       Горячий пар, вкусом напоминавший чёрные травы, втягивалась в нос; в рот.       Чёрт.       Чёрт подери.       Что Лео делал?       Что Лео, чёрт подери, делал?       Чувствовал — чувствовал губы того. Они были близко. Они были жутко близко.       Но не задевали.       Раф отпустил матрас. Пальцы дрожали. Запястья гнулись назад; локти.       Ничего не происходило.       Весь углекислый газ накапливался во рту и едва выходил из него. Старший брат до сих пор висел над ним, тот до сих пор к нему; тот собирался; его.       Не получалось называть того братом и дальше спокойно размышлять.       — И вправду; я не могу.       У него всё упало.       Лео сказал это с улыбкой. Смех треснул по роже. Ногти царапали пятку, его руки онемели от холода.       Плечо более ничем не сжималось. Шелест всех тонкостей, движение на одном месте, дрожь дивана, хруст пальца — чистый воздух, свободное пространство. На секунду по его груди легонько, может, просто так проехались костяшки того.       Он был одинок во второй раз.       Он рвался открыть глаза не столько для того, чтобы их взгляды пересеклись, сколько для того, чтобы узнать, как Леонардо выглядел сейчас.       — Чтобы отнять у тебя что-то настолько дорогое; я всё-таки не могу так поступить, — тот говорил с самим собой вслух или обращался к нему, кто ничего тому сказать не мог; так или иначе, тому это явно было необходимо, — даже если ты об этом никогда не узнаешь.       Раф понимал это.       — Особенно когда я прекрасно осознаю, что подобным чувствам никогда не суждено быть взаимными.       Дыхание сбилось, глотка перекрылась. А сердце уже устало.       Зашевелил глазом вправо. Одно веко сжал крепче, другое расслабил. Поморгал.       Потупленная голова, взгляд, который тоже был опущен, томная хмурость, которая в нём читалась, прикрытые губы, которые никак не были напряжён, синие концы повязки свисали, не шевелились — Лео провалился куда-то, отдалившись от него лишь одним видом. Тот смотрелся измотанным. Он прямо осязал мешки под глазами за повязкой того.       Тот вскинул голову:       — Это… такой отвратительный поступок, — и лицо, когда тот уставился вперёд, подходило к теме речи: один уголок рта искривился вверх, Леонардо прищурился; однако очень скоро тот вовсе отворотился вправо, и прикоснулся к себе, держался за лоб, возможно, едва скрывал взор, но непонятно было, от кого тот настолько неуклюже прятался, — не могу поверить, что я вот так просто поддался своим желаниям, — под конец тот попросту бормотал себе под нос. Суставы поднял и застыл с неудобством.       Всё вокруг медленно приступало плыть: цвета не смешивались, но бледнели, и детали исчезали.        Дёрнулась голова у того — у него дёрнулся глаз.       — Прости меня, Раф, — и прикоснулся к нему так слабо, вовсе не сжимая, будто задевать вовсе и не имел желания; и вернулась та нежность, с которой тот себя остановил точно мгновение назад. — Такое не повторится. Обещаю.       Не было у Лео трёх пальцев — их было намного больше. Иначе нельзя было по-другому объяснять этот мешкотный разрыв: когда спустя каждую секунду от него отклеивался один палец, а прошло уже десять. Непременно десять.       Подле предплечья матрас углубился. Выровнялся.       Заново скользило по земле; снова отдавалось эхом, но обрывалось у него.       Бросил его. Одного. Торчать.       Распахнул веки.       Молчал.       Отсутствие речи, как белый шум, выкручивало нервы. Раф слышал, как там, внизу, сипели и похрапывали остальные братья. Насыщенность цветов он не воспринимал, отдалённость всех предметов — тоже. Потолка не было.       Если бы у него из макушки росли волосы, они были бы лохматыми и спутанными; если бы он носил одежду куда тяжелее, она была бы вся мятая. На деле же он развалился на твёрдой плоскости с выпученными глазами и дыханием, которое никак нельзя было остановить даже спустя пару клубов пара. И рожа его была всё горячая, словно он всё это время прятался в пледе. Взор на него и упал.       Встряхнулся. Намотал на руку, вытащил руку и швырнул тряпку далеко-далеко. Выпрямился. Не раскручиваясь никуда, сел с прямыми ногами, как мумия.       Таращился туда, куда кинул покрывало. Его не видел.       Обернулся.       Лео стоял на пороге кухни. Предплечье было поднято, пальцы прятались за стеной — там загорелся свет, а силуэт сразу же почернел. И тот пошёл дальше.       И он развернулся, и опустил ноги на пол. Коврик был слегка согрет.       Веки колебались. Кисти водили по ногам, постукивали по ним. Взглянул на длинный столик и застал гору мусора, которая раньше, разбросанная, валялась на полу и которая отныне была кое-как сложена на гладком дереве. Оттопыривал пальцы, видел свои кости. Посмотрел на ребят; Майки чесал ногу, из широкой пасти выходил гам, а лица Донни он не видел. Взглянул на часть мебели справа: старый матрас ещё помнил второе присутствие и оставил скомканный отпечаток. Маленький, неблизкий. Яркий.       Последний раз хлопнул. Сгорбился.       Так... Перевёл дух; отвернулся к себе. Поник. Как он должен был отреагировать на всё это? Лео, чёрт; тот — ну и ну. Раф, собака. Не то прокручивалось. Не то.       Ещё раз повернулся.       Будто там никого и не было; один свет накалял лампы, и всё.       Как будто ничего из этого не было.       Сжал зубы, скрипел ими. Сжал пальцы, трещал ими. Растягивал рот и сглотнул.       И бросился по следам того.       А там загорелась спичка.