Когда цветет терновник

Эти сны имели запах: дурманящий, сладковатый, розовый запах, что заставлял сердце тихо замирать. И всегда, всегда в этих снах Леви стремился к нему одному — белоснежному терну, раскинувшемуся у тихой заводи. Он протягивал руку и чувствовал, как гибкие ветви отзывались, опутывали, прорастали сквозь него. И было в этом что-то такое болезненное, сумасшедшее и сладкое, что все тело простреливало острым удовольствием, скручивало безумной судорогой наслаждения, и каждый раз Леви просыпался от собственного вскрика, полного отчаянья и облегчения. Он ненавидел эти сны, ненавидел просыпаться в мокрой, перепачканной спермой постели, ненавидел самого себя, потому что точно знал, с кем связан этот чертов куст. Прежде ему снился лишь старый подвал, кишащий крысами и тараканами. Снились влажные стены, покрытые чёрной плесенью, да мертвая иссушенная рука с длинными тонкими пальцами и сладковатый запах разлагающейся плоти. Так было до того, как он впервые повстречал его — командора. Единственным спасением от этого были долгие ночные чаепития с Эрвином. Леви понимал, что отнимает у того драгоценные минуты сна, но ничего не мог с собой поделать и покидал его кабинет, лишь когда на горизонте начинал брезжить рассвет. Но только рядом с ним наваждение отступало — мерк старый подвал, меркло чувство пустоты и потерянности, а где-то в груди распускались мелкие белые бутоны, и Леви мог поклясться — рядом с Эрвином он почти всегда ощущал этот аромат — пробуждающейся природы, новой жизни и новой надежды. Эрвин всегда ассоциировался у Леви с весной — высоким майским небом, такой пронзительной синевы, что захватывало дух, с солнцем, теплом и первым цветом. Леви силился вспомнить, когда безумие, охватившее его, стало частью реальности, когда из сладких, дурманящих снов терновые ветви проросли где-то в груди и терзали уже наяву. Каждый раз, когда он видел, как Майк панибратски хлопает Эрвина по плечу или как Ханджи пытается задушить командора в дружеских объятиях — острые колючки ревности впивались в сердце. Каждый раз, когда Эрвин уезжал в столицу, оставляя свой легион, Леви чувствовал, что в груди все рвалось на куски, а гибкие ветви прорастали все глубже, тянулись за Эрвином, мешали дышать. Его тяжелые, стыдные сны становились все реальней, он просыпался в постели, усеянной увядающими лепестками, сладко благоухающими весенним цветом, с исцарапанными руками, еще хранящими память о терновых сладких муках, что заставляли выгибаться и глухо стонать в подушку. Лишь рядом с ним, плечом к плечу, на вылазках — так, чтобы не терять из виду, в тылу — так чтобы постоянно быть поодаль, лишь так, безумный зверь в груди унимался, и терн, терзавший сердце, зацветал. Леви смутно помнил тот вечер. Он сидел, рассматривая свои запястья, и видел, как под кожей ходят вены, а терновые ветви дают все новые ростки, вгрызаясь в плоть, прорастая сквозь кости. Эрвина не было шесть дней, мука становилась невыносимой. Тихо, как вор, пробрался он в командорскую спальню, отмычкой вскрыл хлипкий замок — все ради одной лишь иллюзии, что он где-то тут, рядом — просто вышел ненадолго, по зову какого-нибудь полуночника, вроде Ханджи. Единственное, чего хотелось — унять эту боль, с корнем выдрать из сердца ростки этой странной, болезненной привязанности, что не давали Леви покоя ни ночью, ни днем. Взгляд упал на блеснувший в лунном свете нож для бумаги, и решение пришло само собой. Эрвин вернулся на рассвете, смертельно уставший, он почти загнал лошадь, потому что чутье подсказывало — что-то случилось. Штаб встретил спокойной тишиной, дежурный доложил, что все в порядке, принял поводья и пообещал распрячь командорского коня. Но жуткое чувство неясной тревоги тупой иглой засело в сердце, и лишь открыв дверь своего кабинета, Эрвин понял — предчувствие его не обмануло. По полу тянулись алые полосы, а под столом, забившись в угол, сидел обезумевший Леви, запустив тонкие пальцы в глубокий порез на запястье, он словно что-то пытался вытащить, тихо шепча в пустоту: “Я больше не могу, я должен от этого избавиться…”, а глаза его лихорадочно блестели, и густая темная кровь тяжелыми каплями падала на стертые от времени доски. Одним прыжком Эрвин преодолел расстояние от двери до стола, рывком вытащил Леви, тряхнул за плечи и гаркнул: — Что ты творишь? Взгляд Леви блуждал, по вискам катились капли пота, а сам он мелко дрожал. — Зачем, зачем ты это сделал? — в отчаянье шептал Эрвин, перетягивая ремнем покалеченную руку своего капитана и прижимая его к груди, — Что ты натворил... ты ведь так нужен мне. И эти слова, и знакомый голос, и теплые, сильные руки, словно ушат ледяной воды, окатили Леви. Он поднял глаза, нежно провел рукой вдоль скулы, оставляя кровавую дорожку, прикрыл глаза и слабо прошептал: — Ты, наконец, вернулся… И в этот момент Эрвин почувствовал, как его буквально накрыло каким-то нежным и сладким ароматом: так пахла дичка, что росла по дороге к Тросту, так пахла весна: свежей травой, теплой землей, солнцем и первым цветом… Так для него пах Леви.