Чувства

Нимфадора бесила его с первой же встречи. Слишком шумная, перетягивающая на себя максимум внимания девушка будто нарочно выводила его из себя всеми доступными способами так часто, будто это приносило ей удовольствие. Сначала Римуса это удивляло, ведь никаких поводов, на его взгляд, он не давал. Потом же начало раздражать, и сейчас это раздражение увенчала наконец искренняя ярость. И ее вечная неуклюжесть, Мерлин! Которая почему-то наиболее ярко проявляла себя именно рядом с ним. Римус уже даже перестал считать, сколько раз его одежда была облита каким-нибудь мерзким сладким соком или чаем. И ведь ничего не скажешь — все знали, насколько девчонка была неуклюжей, и то, что рядом с Римусом из ее рук все начинало валиться с удвоенной силой — так что поделать, мало ли какие в жизни бывают совпадения. А эта до невозможности наглая девчонка лишь кривила губы в якобы сожалеющей и извиняющейся усмешке и откидывала за плечо свои слишком яркие волосы. И ее слишком блять ярко накрашенные глаза искрились чистым удовольствием, пока Люпин пытался высушить свою одежду, вытягивая волшебной палочкой воду, и мечтал на деле схватить ее за горло и так же вытянуть из него весь воздух. В Тонкс вообще все было слишком. Слишком ярким, слишком громким, слишком наглым, слишком выводящим. И пока Римус об этом думал, рубашка высыхала, но оставалась липкой — слишком много сахара было в ее чае. Снова слишком. И этот отвратительно-сладкий даже на вид чай тоже заставлял его мысленно передергиваться. Это была капля в море, но одна из тех капель, что точит огромный камень, сливаясь с другими и медленно убивая все его спокойствие в присутствии Тонкс. Тонкс. Нимфадора Тонкс, не терпящая свое имя, обожающая фамилию. Это было то, в чем Римус себе не отказывал, с самого начала называя ее не иначе, как «Нимфадора». Та злилась, что заставляло его вроде бы мягко, но на самом деле насмешливо улыбаться — так же, как сама она улыбалась после опрокинутой чашки чая — или же подчеркнуто его игнорировала, чем мужчина тоже был вполне доволен. Фамилия Тонкс бесила его до жути, вызывая ощутимый зуд под кожей. Но больше всего раздражал Римуса сам факт того, что единственный человек мог вызвать у него такую бурю эмоций. Только Нимфадора Тонкс могла вывести его из себя одной фразой или даже молча, бросив короткий взгляд из-под ресниц. Только она могла сделать это так быстро и надолго — порой после одной встречи он не мог успокоиться часами, пережидая такие моменты в компании Сириуса, который до слез смеялся над обоими. Тонкс терпеть не могла Люпина. Будто в противовес Сириусу, такому открытому и веселому, этот унылый и замкнутый человек вечно смотрел на нее с подчеркнутой холодной вежливостью. Эта эмоция скрипела на зубах отвратительным песком, разливалась таким же ледяным пламенем в груди и будто толкала на что-то шумное, яркое, на что-то такое, что точно выведет Люпина из себя. Тонкс прекрасно знала об этой черте своего характера. Идти наперекор, делать назло, несмотря ни на что, даже если потом придется пожалеть. Люпина было очень сложно вывести из себя. Тонкс каждый раз прилагала немало усилий для того, чтобы его будто намертво приклеенная маска показной вежливости слетала к чертям. Потому что все это бесило. Его блядское безразличие, холодок в голосе, кинутое в лицо «Нимфадора». Даже на работе, в министерстве Тонкс добилась от всех окружающих людей понимания того, что ее имя не нравится ей очень сильно. Все вокруг смогли понять — в аврорате или же на площади Гриммо. Все кроме Люпина. О нет, девушка была абсолютно уверена, что тот понял, он просто не собирался делать так, как хотела она. Поэтому она никогда не отказывала себе в удовольствии грохнуть на него кружку чего-нибудь приторно-сладкого, увидеть ярость в глазах, мерзко улыбнуться с деланным спокойствием и получить небрежно кинутое в лицо обращение по ненавистному имени. Круг на этом замыкался. В последнее время Тонкс начала над этим задумываться. Выхода из этой адской карусели не было. Люпин раздражал ее искренне, многие черты его характера и личности Тонкс ненавидела в ком бы то ни было: излишняя замкнутость, какая-то незримая забитость, извечное подчеркнуто-вежливое игнорирование конфликта вместо его публичности. И вместе с тем девушка постоянно слышала от детей и членов ордена восторженные рассказы о мужчине, и не могла не признавать, что с некоторых сторон он… правда был хорош. По ощущениям, со всех, которые не соприкасались с ней. Кто бы подумал, что в голове Римуса тоже изредка проскальзывали такие же мысли. Иногда он наблюдал за девушкой в те моменты, когда она не знала о его присутствии или же просто не замечала его. И открытия были неожиданными для Люпина: Тонкс могла быть забавной и веселой не раздражая и не привлекая к себе излишнего внимания. Ее любили абсолютно все без исключения дети, потому что ярковолосая девчонка всегда была готова откликнуться на призыв о помощи. А ее неуклюжесть могла внушать симпатию и желание помочь, а не ярость и раздражение. Это все было необычно. А потом Римус осознал, что Тонкс еще и красива. Нет, конечно, оценивая ее в первые дни знакомства, он понял это еще тогда, но лишь как сухой факт, не отзывающийся ничем в груди. А вот когда Тонкс, болтающая о чем-то с Кингсли, закидывает ногу на ногу, ее юбка слегка ползет вверх по бедру и открывает край чулка, Римус еще пару секунд беззастенчиво пялится на ее обтянутые черной полупрозрачной тканью коленки и ловит себя на этой мысли. Она красива. В ней было много явно блэковских черт, которые удивительно мешались с подростковой неуклюжестью, метаморфмагией и черт знает чем еще, но создавали в итоге такую Тонкс, которую он видел перед собой каждый день, и к которой уже не мог испытывать такую же ненависть, как и прежде. *** Тонкс не знала, как она смогла дойти до площади Гриммо и не помнила своего пути. Она просто тихо-тихо прикрывает за собой дверь и тотчас прислоняется к ней спиной, сползая прямо на пол и обнимая свои колени. Предательства друзей — всегда больно. Поэтому ее все еще потряхивает, и прежде чем подняться и медленно добрести на дрожащих ногах до гостиной, она пережидает еще какое-то время: минуту, полчаса, час — она не знает. Там же девушка вновь опускается на мягкий ковер, игнорируя диван и кресла. Окно ночью распахнуто настежь, поэтому вскоре девушка дрожит еще и от холода. Но больше всего в груди отдается боль. Так сильно, что это мешает нормально дышать. А в глазах, на удивление, ни одной слезинки. Только трясет все так же и жжет призрачной болью. Что с этим делать она понятия не имеет. Где-то на втором этаже тихо скрипят старые доски и Дора, слегка вскинувшись, карабкается за широкую спинку кресла, откуда ее точно не будет видно, под тихие шаги на лестнице. Человек мучительно медленно спускается и проходит на кухню. И пока сгорбившаяся в своем убежище Тонкс сидит и чувствует, что от этой железной хватки, сжавшей все органы, ее не отпускает, невидимый ей человек, легонько позвенев кружками и кувшином с водой, направляется обратно. Тонкс удерживает на губах облегченный выдох, но шаги замирают ровно напротив гостиной, и та снова глубоко вдыхает, молясь всему миру о том, чтобы этот кто-то ушел. И тоненькая нить надежды с треском рвется, а жизнь во второй раз за этот день с размаху впечатывает ей ботинок в грудь, когда шаги направляются к ней. Никакой маски безразличия натянуть на себя не удается — так плохо ей сейчас. И при виде Римуса Люпина в голове мелькает лишь одна мысль — видимо, где-то в своей жизни она слишком уж сильно накосячила, потому что ничем другим такое невезение оправдать просто нельзя. Тонкс бы даже посмеялась, но вот просиживание на полу под осенними порывами ночного ветра не прошло бесследно — из горла вырывается хриплый, сразу же сорвавшийся смешок. Ожидает она сейчас чего угодно: насмешек, его фирменных, дохуя вежливых, но все таких же ледяных комментариев, язвительных вопросов. Чего угодно кроме того, что происходит, потому что Римус опускается рядом и молчит, и смотрит в глаза — не обеспокоенно, но все же без ярко выраженных эмоций, без раздражения и ненависти. Мужчина протягивает ей руку и, когда Тонкс вкладывает его ладонь в свою, осторожно поднимает ее на ноги и тут же легко придерживает качнувшуюся девушку за талию — будто он готов к тому, что она оттолкнет его прочь. Но Тонкс молчит и не предпринимает попыток отодвинуться, а напротив почти повисает на нем, крепко хватаясь за будто бы ускользающую ткань его рубашки У Люпина теплые руки, поэтому Тонкс инстинктивно тянется к нему после того же просиживания под холодным сквозняком. Римус молчит, что удивляет, но вполне устраивает ее, и ведет куда-то наверх. Нимфадора едва переставляет ноги, спотыкаясь на ступеньках, и очень на самом деле благодарна все еще поддерживающему ее Люпину — Ты когда-нибудь оставалась здесь на ночь? — тихо спрашивает Люпин, когда они доходят до второго этажа. Тонкс мотает головой и мужчина, на секунду задумавшись, направляется к своей комнате, изредка поглядывая на потерянную девушку. Он не знает, что с ней произошло, но чувствует ее опустошенность и ту самую потерянность. Видеть людей в таком состоянии и ничего не делать ему вообще не нравится. Наверное, именно поэтому он и подошел к Тонкс, когда понял, что в гостиной кто-то есть. Вряд ли хотя бы один человек в мире будет сидеть на полу пустой гостиной ночью и прятаться от других от хорошей жизни. Так оправдывает он свой поступок, усаживая девушку на кровать. Тонкс же не помнит путь сюда точно так же, как не помнит то, как вообще дошла до площади Гриммо и почему вообще сюда направилась. Римус присаживается на секунду на подлокотник стоящего рядом кресла и кивает головой в сторону неприметной двери — Там ванная. Можешь не беспокоиться, я найду, чем занять себя этой ночью, — несмотря на посыл фразы, Римусу удается произнести ее максимально нейтрально, избежав язвительности, после чего он просто выходит из комнаты, не оборачиваясь на прощание. Тонкс, так же не провожая его взглядом, откидывается на подушку и, прикрыв на секунду глаза, выключается, запретив себе думать обо всем, и о поведении Римуса прежде всего. Утром она просыпается достаточно рано, хоть и чувствует себя чертовски разбито. Она смотрит на себя в зеркало ванной и осторожно умывает лицо, убирая все следы размазавшейся от слез и сна косметики, еще какое-то время механически отмечает, как плохо выглядит, и выходит, окидывая взглядом комнату. Ее, кажется, нельзя описать никак иначе, кроме как: «комната Римуса Люпина». На столе несколькими стопками высятся книги, все шкафы и ящики ровно закрыты, и Тонкс поклясться готова, что стоящие на полках книги поставлены чуть ли не под линейку. Это заставляет передернуть плечами и девушка уже готова выскочить особо прочь, но неловко взмахивает рукой и ударяется о спинку стула. Удар чем-то смягчается, как оказывается, рубашкой, висящей на ней. Тонкс сжимает в кулаке эту ткань, столь напоминающую ей об этой ужасной ночи и все-таки быстро выходит прочь, передернув плечами. Она выскальзывает из дома и приходит позже, к завтраку, здороваясь с Сириусом и вполне успешно делает вид, что находится здесь в первый раз за день. Римус, рассматривая ее, на секунду растягивает губы в улыбке: бирюзовые волосы, подкрашенные ресницы, губы и румяные щеки вполне справлялись с задачей «показать что все нормально». Но удивляет его вовсе не это. Этим утром чуть ли не впервые, кажется, за все время их знакомства, Тонкс проносит свою кружку мимо его пиджака, присаживаясь напротив за стол. И коротко улыбается на его приподнятые брови, делая оттенок волос немного спокойнее. Правила игры Люпин принимает и вечером, на собрании ордена, называет ее «Тонкс». Та отвечает, рассказывая всем о результатах своей работы и полностью игнорируя Сириуса, что непонимающе хмурится и поочередно подозрительно глядит на друзей. С этого дня их отношения начинают становится терпимее. Правда, только начинают, потому что от жарких споров никто отказываться не собирается. Язвительности и сарказма становится больше, будто бы замещая собой все то, что творилось ранее. В этих словесных перепалках оба теперь видят скорее удовольствие, чем прежнее недовольство и ненависть, и хоть до даже друзей им еще достаточно далеко, Сириус уже рад, очень рад, потому что наконец имеет возможность находиться в одной комнате и с Римусом, и с Тонкс, и не бояться при этом, что дом рухнет. Не всегда правда дом находится в такой безопасности. Ведь ни смотря ни на что, разногласий у них все еще достаточно. — Ты — ненормальная, не умеющая думать своей головой дура, — резко бросает Люпин, убирая палочку поглубже в карман — он не недооценивал ни ее навыки, ни свой опыт. Тонкс слегка вскидывает голову и смеется в ответ — громко и надменно, как умела и смеялась тогда, когда хотела разозлить, а ее волосы вспыхивают ослепительно-ярким цветом фуксии. Она обоснованно гордилась этим навыком — выводить людей из себя. Люпин был самым сложным человеком в этом плане из всех, кого она только встречала — сколько сил требовалось, чтобы он вспыхнул как спичка, чтобы довести его до такого состояния. И то, что удавалось это только ей, приносило Тонкс такое сильное, почти физическое удовольствие, что она чувствовала его на кончиках пальцев. И когда Люпин резко двинулся к ней, сидящая на столе Тонкс едва успевает дернуться, как ее колени упираются ему в живот, а мужчина рывком хватает ее запястья и прижимает к столу, заставляя слегка откинуться назад. Тонкс сильно сжимает пальцы на ногах и избегает смотреть ему в глаза, напряженно дыша. Она не боится нависшего над ней Римуса, как бы не выглядела эта ситуация, что-то другое заставляет напрячься и отвести взгляд в сторону. Люпин почти смеется, чувствуя наконец свою власть над моментом, ведь палочка девушки осталась лежать все досягаемости, а чтобы понять, кто был физически сильнее, долго думать не надо было. В какой-то момент это все как-то слишком затягивается, и Тонкс прерывисто выдыхает. Римус машинально переключается взглядом на ее шею, скользит глазами по искусанным губам, подрагивающим ресницам и его будто прошибает потом. Мужчина выпускает одно ее запястье из своей хватки на секунду, перехватывает теперь обе руки одной ладонью, и, внимательно наблюдая за девушкой, опускает вторую на ее колено. Тонкс выдает себя шумным вздохом, на секунду опускает глаза вниз, но почти тут же возвращается к рассматриванию противоположной стены. Римус выжидает еще пару секунд, а потом разжимает руку, удерживающую чужие запястья и отстраняется на какое-то расстояние, давая вполне ясный шанс уйти. Шутка, порыв — чем бы это ни было, оно зашло слишком далеко, и Римус вовсе не был уверен, что Нимфадора хочет того же, чего и он, да и испуганный все-таки в первые секунды вид тоже заставлял об этом задуматься. Но Тонкс не двигалась с места, все также сидя на столе, а потом громко сглотнула и запрокинула голову, посмотрев наконец ему в глаза. И крышу срывает им обоим: Римус мучительно медленно провел рукой вверх по бедру, по талии, забираясь под рубашку и скользя рукой по теплой, голой коже, Тонкс снова громко выдохнула, едва удержав рвущийся из груди стон и закусив губу. Римус повторяет все то же со второй рукой и наконец две его ладони лежат на талии, едва сжимая кожу девушки. И когда Римус наклоняется к ней и мягко целует ее куда-то в шею, Тонкс ощутимо дрожит от все того же сдерживаемого возбуждения, которое едва ли не заставляет течь слезы из глаз. Мужчина начинает легко покрывать поцелуями ее шею, и Нимфадора, не выдерживая, то ли стонет, то ли всхлипывает, потянувшись наконец к его губам. И Римус, отвечая на этот поцелуй, сжимает в руках воротник ее рубашки и дергает ткань в стороны, обнажая ее теплую, мягкую кожу и почти нагое тело. Римуса Люпина было сложно вывести из себя — сколько сил требовалось, чтобы он вспыхнул как спичка, что бы довести его до такого состояния. И то, что удавалось это только ей, приносило Тонкс такое сильное, почти физическое удовольствие, что она была готова сравнить его с тем, что получала сейчас на максимально неудобном для этого рабочем столе. Намечающиеся изменения в их отношениях скрыть сложно, тем более от Сириуса, поэтому ни Тонкс, ни Люпин делать этого и не думали. — Я бы назвал это переводом отношений в другую плоскость, — хмыкает Люпин, нависающий над лежащей Тонкс, и очерчивая пальцем выступающую из ворота ее футболки ключицу. Тонкс смеется в ответ, стараясь не выдать своего удовольствия от происходящего и тянет в ответ: — В горизонтальную. — Именно, — его рука скользит по телу и врят ли кто-то потом вспомнит, кто кого первый утянул на дно, сплошь заполненное эмоциями-прикосновениями-поцелуями. Окружающие люди, к слову, не шибко чему-то удивляются, и Тонкс долго думает, почему же? Разве настолько были понятны и видимы их отношения, разве кому-то в голову могло прийти, что эти два ненавидящих друг друга человека могут спокойно существовать вместе и получать от этого удовольствие? — Конечно да, — нахально ответил ей в тот раз Сириус и добавил. — Хотя скорее всего они тихо радуются, что без ваших ежедневных разборок здесь наконец установится порядок и они могут спокойно дышать. И эта версия всем кажется гораздо правдоподобнее.