Иметь дар, значит быть одиноким

— Ты пришёл, — парень сладко улыбнулся, выпуская клубы дыма изо рта, — я уже заскучал. — Я не мог не прийти, Чонгук, — встречная улыбка и парень падает в объятия Чонгука. — Ты помнишь, какими красками мы рисуем сегодня? — Как бы уточняя, спрашивает он. — Красный, синий, жёлтый и зелёный, — парень морщит носик, вдыхая терпкий аромат натуральных красителей. — Хороший мальчик, молодец, Тэхён-а, — лёгкая, дурманящая улыбка и его ведёт. Чонгук растягивается в улыбке, коротко целуя в уголок губ, а потом идёт в дальний угол, откуда достаёт заранее заготовленный материал. Тэхён видит, что сегодня полотно во всю стену, во весь его рост и в ширину шесть таких, как он. В глубине души зарождается лёгкий трепет и сомнение, что для него заготовил Чонгук в этот раз? Он подходит незаметно, бесшумно, со спины и давит на плечи, от чего Тэхён падает на колени. — Раздевайся, малыш, — шепчет Чон куда-то в шею и мурашки табуном проносятся по телу до самых кончиков пальцев. Тэхён мальчик умный, ему повторять дважды не надо. Он покорно стягивает худи, обнажая медовую кожу, и у Чона дыхание спирает от сладкой истомы при взгляде на него. Тэхён встаёт с колен, стягивает всю оставшуюся одежду и скрывается в тёмном углу, благо в этом помещении единственным источником света является маленькая свеча в углу комнаты и при её пламени тяжело разглядеть лицо, стоя вплотную, а уж тем более наготу в дальнем углу комнаты. Чонгук появляется неожиданно, хватая со спины и ласково целует в вздрогнувшее плечо, он млеет перед Тэхёном, виснет на нём котом ленивым, поглаживая каждый сантиметр кожи и вовсе не стесняется его наготы. Ким для него является божеством в обличии человека, моделью, экспонатом. Тем, кого трогать нельзя, но так хочется, и он трогает, эфемерно, лёгкими и плавными касаниями, как взмах крыла бабочки, потому что боится, боится разрушить, сломать тонкую иллюзию. Чонгук убеждён, что Тэхён — не человек. Простой люд не может, не имеют права выглядеть как божество, они не должны иметь столь идеальный профиль, словно срисованный с картины, не должны иметь столь идеальные пропорции лица и тела, у людей не бывает таких глаз и белой, фарфоровой кожи, которая вот-вот треснет, стоит лишь коснуться, а он имеет, имеет всё это, и Чонгука тоже. Его рука поочерёдно опускается в каждую банку с краской, и та ровными слоями ложится на его кожу, обволакивая её. Чонгук знает, что натуральная краска почти не выводится, но его это не останавливает, и Тэхёна тоже. — Если бы я рисовал крыло бабочки, я бы делал это вот так, — и Чонгук прикладывает окрашенные руки к шее парня, осторожно ведёт вдоль и восхищается переходу цветов на теле своего божества, а последний в свою очередь томно вздыхает и закусывает губу, — если бы я рисовал цветок, то делал бы так, — и Чонгук касается его плеч, ведёт по рукам, заканчивая на запястьях, пока губы выцыловывают лопатки Тэхёна, — если бы я рисовал тебя, то только так, — Чонгук берет каждую из банок и выливает содержимое на себя, а после встаёт вплотную к Тэхёну, трётся грудью о его спину, разворачивает того к себе и трётся о грудь, — я бы не жалел кистей и красок. — Ах, Чонгук-и, — от Тэхёна исходит жар, он смотрит прикрыто, ненавязчиво и желанно. — Потерпи, малыш, — Чонгук улыбается, задувает свечу и хищной кошкой пробирается к нему в темноте. За долю секунд, он оказывается у того в ногах, аккуратно поднимает ногу за щиколотку, касаясь губами бедра. Бархатистый голос доносится до ушей художника в виде стона, что не может не радовать. Он ведёт чуть приоткрытыми губами поперёк, целуя внутреннюю сторону бедра и стон становится глубже. Стоя на коленях, аккуратно целует в паховую область и тут же чувствует, как чужая рука путается в его волосах. — Сегодня ты не должен шевелиться, — предупреждает он, качая головой, встаёт на ноги и ведёт Кима за руку к холсту. Краткий, эфемерный поцелуй в губы, но Тэхён чувствует давно знакомый запах, так пахнет Чонгук, когда только выбросить сигарету из рук, а ещё немного кофе и шоколада, и он стонет, гортанно, громко и развязно. Слышится короткий рык, колыхание воздуха и Тэхён оказывается вжатым в холст. Чонгук целует дико, требовательно, пробивает себе путь языком, и Ким сдаётся под напором, приоткрывает губы и чувствует, как юркий язычок проникает внутрь. Ладони парня давно покоятся на его бёдрах, сжимая в тиски, приподнимая вверх, отрывая ноги от земли. — Не шевелись, иначе картина не получится, — напоминает он, пальцами нащупывая колечко ануса. Один палец и Тэхён пластилином ложится в его руках, мякнет, поддаётся. Второй, и Ким хаотично водит ладонями по его телу, втирая краску всё сильнее под кожу. Чонгук ведёт, он здесь главный, он растягивает без сожаления, впивает ногти под медовую кожу, но всё так же боится, что тот треснет под ним. Наконец, нащупывает пальцем и задевает простату и Ким кусает губы, чтобы не взвыть во всё горло. Всего секунда, а Тэхён уже развернут к нему спиной, а Чонгук растирает смазку по колечку своим членом. Ещё одно мгновение и он уже внутри. Тэхёну больно, но он терпит, вбирает всего Чонгука в себя и наслаждается близостью вместе с ним. Они мечутся по всему холсту, вдоль всей стены, оставляя красочные следы после себя. И обоим уже плевать, что за картина получится, ведь будь то даже простая клякса, они вновь сделали её вместе, заполнили собой и своими эмоциями, разве не это зовется искусством? — Я…я на грани, — шепчет Ким, заранее предупреждая Чона, и тот двигается глубже, интенсивней, кончая с диким рыком. Только вот, как бы тот не рычал, сколько бы не обнажал зубы и не показывал когти, Тэхёну всегда удаётся его укротить, Тэхён — укротитель Чонгука. Под взглядом из-под опущенных ресниц, Чонгук встаёт на колени, мягко целует в живот и берет его член в руку. Целует головку, ведёт языком по стволу, растирая естественную смазку и заглатывает сразу же целиком, без лишних движений. Киму хватает пару толчков, очередного рыка от Чонгука, вибрацией прошедшего по стволу и он красочно кончает ему в рот, до звездочек в глазах. Падает на колени, обнимает черноволосого и целует в уголок губ в знак благодарности. Картина готова, а значит и Тэхёну тут делать больше нечего. — Я люблю тебя, Чонгук-и, — шепчет он, натягивая своё худи и скрывается в дверном проёме. — И я тебя, Тэхён, — отзывается Чон, смотря ему в спину. Он ещё долгих тридцать секунд лежит на диване — единственном предмете мебели в помещении, и просто курит, пока не проваливается в долгий сон.

***

Кто-то сказал, что иметь дар, значит быть одиноким. Чонгук не верил, он не был одинок, у него была семья, друзья, Тэхён. Но со временем, родители стали чахнуть, толпы друзей редеть, а Тэхён больше не приходил к нему каждую ночь, как-то было прежде. " Помни, сынок, всё то, что ты рисуешь на своём холсте, сходит с него ночью " — так сказала ему мама, когда в детстве дарила первый его набор акварельных красок. Чонгук был так наивен, что каждую ночь затаивался на кровати, тайком поглядывая на свои рисунки, но увы, никто и никогда не ожил на его глазах. Тогда он заподозрил маму во лжи, но та лишь посмеялась, сказала, что рисует неправильно, вот ничего и не выходит. Чонгук тут же начал изучать это дело, практиковаться днями напролёт, пока не добился результатов. Но и тогда, ни одна из его картин так и не ожила. Лишь однажды, среди ночи, когда он уже почти заснул, его комнату вдруг озарил яркий свет, открыв глаза, он увидел бабочку, бабочку с холста, её крылья были неоново-голубыми, как и импортная краска, которой он рисовал крылья той самой бабочки. Конечно, по утру, Чонгук подумал, что скорее всего то был лишь хороший сон, основанный на сокровенных мечтах, потому быстро забыл об этом. И очень зря.

***

Кисть в руках художника ходила ходуном, пока он кропотал над своим последним шедевром. Руки дрожали от усталости и стресса, но Чонгук шёл напролом, держа руку в другой руке, чтобы не допустить ошибок, не испортить картину. Тэхён уже давно смотрел на него своими живыми, с лисьим прищуром, глазами с холста. Остался лишь последний штрих, родинка на кончике носа, и тогда, он будет готов. Но Чонгук боится, так боится допустить ошибку, мазнуть кистью, поставить кляксу или просто промахнуться, что аж кисть ломается в его руке напополам, а сигарета, забитая далеко ни табаком выпадает из зубов. Перед глазами их последняя, совместная картина, висящая всё на том же месте, по которой он срисовывал его пропорции, хоть то было и без надобности, ведь он художник, он помнил всё руками, каждый миллиметр, каждый изгиб его тела. А ведь руки помнят больше, чем глаза. Сквозь эти руки прошли тысячи людей, каждое соприкосновение, будь то даже продавщица в магазине, высыпающая сдачу в ладонь, которую он видел лишь раз в жизни, они помнят. Помнят всех усопших родственников, чьи пальцы он держал в ладони будучи ещё грудничковым малышом и ни разу не видел больше, ведь те умерли до того, как он стал осознавать себя. Помнят всё и всех, и Тэхёна тоже. На новой кисти уже есть нужная ему краска, а на холсте красуется та самая родинка, которую он так боялся поставить, но Тэхён ещё не пришёл. И Чонгук ждал, десять минут, полчаса, час, два…но он так и не появился. — Видимо, сказкам суждено быть лишь сказками, — усмехнулся Чонгук, скатываясь по стене. Больно осознавать, что он больше не услышит тэхёновского " люблю «. В глазах скопилась непрошенная влага, а в зубах появилась новая сигарета. Теперь Чонгук понял, почему Тэхён приходил лишь по ночам, Тэхён приходил вместе с приходом. Понял, что имела ввиду мать, такая же художница, отшельница и наркоманка, говоря о ночном волшебстве. Загадкой остался лишь холст, отображающий страстный танец двух тел.

l End l