Один лишь миг

Едва прохладный зимний воздух приятно остужает разгоряченную кожу гауптштурмфюрера. После долгого собрания это настоящее спасение, ведь в той комнате было невероятно душно и в некотором смысле страшно. На этом собрании все узнали, что Хайн - омега, а его альфа далеко-далеко от него. После вскрытия такой новости кто-то говорил, что бедному Тилике надеяться не на что, так как с того фронта мало кто возвращается, кто-то советовал уйти из армии, завести ребенка и ждать своего ненаглядного уже среди гражданских, как все нормальные омеги. Наверно только одному Ягеру удалось сохранить хладнокровие. Он давно знал гауптштурмфюрера, а еще дольше того самого альфу - Вольфганга, который являлся лучшим другом штандартенфюрера. Когда Клаусу предложили повышение и переход на более безопасную местность, он первым делом попытался утянуть за собой своего товарища. Именно на службе в концлагерях они оба и познакомились с Тилике. Ягер весьма сносно сдружился с омегой, но ни на что большее даже не претендовал, не его типаж попался. А вот Вольфу этот скромный солдат очень даже приглянулся,и через какое-то время понял, что они истинные. Но увы, экс-снайпер долго не продержался на новом месте и попросился на свою прежнюю должность. Хоть его и вернули в танковые подразделения, но поставили на должность главнокомандующего. Во время ухода Вольфганг взял обещание с Ягера, что тот приглядит и при надобности защитит Хайна от всяких неприятностей во время отсутствия самого Вольфа. Штандартенфюрер даже взял Тилике в качестве своего адъютанта, чтоб тот находился рядом двадцать четыре на семь. Сегодня как раз был тот момент, когда Клаусу пришлось заступиться за своего “подопечного”. Если бы не он, эти ястребы заклевали робкого гауптштурмфюрера за три счета. И на этом его опека не заканчивалась, Ягеру периодически приходилось брать с собой своего адъютанта в длительные поездки. Конечно Вольфганг иногда приезжал к ним, проводил время с Тилике, радовал того необычными сюрпризами. Один раз притащил живого русского зайца в качестве питомца. Тогда даже Ягер подвис при виде такой картины. Но зато Хайн еще месяц довольный ходил, пока ему не сообщили о мнимой смерти всей танковой дивизии под командованием Вольфа. В тот день Клаусу пришлось отпаивать гауптштурмфюрера валерьянкой. А через три дня пришло известие, что это было ошибкой, и все живы и относительно здоровы. И теперь Тилике стоит на балконе и наслаждается свежестью воздуха. Полы его плаща грациозно развевались при каждом дуновении ветра, веки были устало прикрыты, а губы искривлены в блаженной полуулыбке. Он жутко тосковал по своему возлюбленному, но что-то подсказывало гауптштурмфюреру, что сейчас должно произойти нечто хорошее. И его шестое чувство не подвело. Главные ворота торжественно открыли и пропустили все танки. Они приехали сюда лишь на время, чтоб подлатать и себя, и технику. В этот момент разум заволокло какой-то пеленой. Столько времени прошло с момента их последней встречи, столько всего пришлось пережить. И вот он, живой! Хайн не верил своему счастью. А танки все подъезжали ближе и ближе к главному зданию, где сейчас находилась вся “верхушка”. И когда главный из них подъехал к тому самому балкону, Тилике обнаружил, что помимо него здесь стоят все командиры. И из-за этого ему пришлось встать в один из самых задних рядов. Все шло своим чередом: построение техники в ровные ряды, рапорт какого-то солдата. Но лишь одна фраза нарушила этот безупречный порядок: - Эй, Рапунцель, хватит в заточении сидеть! Пойдем лучше мир покажу! - с усмешкой проговорил солдат, черты которого были до боли знакомы. Эта фраза подействовала лучше всех отрезвляющих препаратов, а от этого голоса где-то внутри неугомонная кошка перестала скрестись, и вместо этого свернулась калачиком где-то около сердца, а после замурчала. Все офицеры расступились перед гауптштурмфюрером, давая тому возможность подойти к краю балкона. Многие ждали, что они просто поговорят, но Хайн снова разрушил все правила и ожидания. Он спрыгнул с балкона, чем нехило напугал не одну сотню глаз. Опережая события, Вольф заботливо подхватил свое сокровище и жадно впился в такие родные и мягкие губы. И в этот момент никого больше для них не существовало.