Cry me a river

Чан медленно медленно набирает воздух, сосредоточенно представляя, как расширяются его легкие, заполняясь спасительным газом, как раздвигаются его рёбра, позволяя сделать вдох как можно более глубоким. Потом он задерживает дыхание, представляя, как кислород разносится по всему его телу по артериям и венам, насыщая органы, мышцы и мозг. Когда голова начинает слегка кружиться, он максимально долго выдыхает, и начинает все по новой, раз за разом, раз за разом. Феликс плачет, он опять и опять плачет, то ли над фильмом, то ли от усталости, то ли потому что хочет домой - для него существует сто тысяч всевозможных причин для того, чтобы лить слезы, тогда как у Чана она всего лишь одна. Возможно, конечно, есть ещё, но он предпочитает узнавать о себе подобное лишь по мере необходимости, то есть, в момент сложившейся ситуации. Как вот, например, Джисону, в его девятнадцать, удаётся быть таким мудрым, Чан понятия не имеет, но он говорит, что для Феликса слезы - лишь способ снять стресс, и вообще, как это ни странно, реветь - одно из его самых любимых занятий. Чан Джисону доверяет, как духовному наставнику, поэтому не спорит и даже не пытается сомневаться, но понять никак не может, как ни старается. «Феликс, он как религия: его не нужно пытаться понять, в него нужно просто верить», - говорит Джисон и заливисто смеётся над выражением Чанового лица. Как религия. Феликс плачет, Чан медленно дышит - уже какой месяц, какой год. Феликс всхлипывает, утирая красный нос, и тихонечко икает, жмурится, и слезы капают прямо на его грудь, минуя щеки. И даже так он выглядит настолько... настолько невыносимо... Как религия. Это же просто невозможно - реветь взахлёб вот уже полчаса, краснеть, кривиться, шмыгать забитым носом, кусать губы до темных, - и оставаться таким невыносимо красивым, как мультяшка, как выдумка, как лесная фея. Чан даже качает головой, признавая свою фатальную неспособность осознать Феликса. Поэтому он медленно-медленно дышит, представляя, как вместе с кислородом в самое нутро его тела попадает неуловимый запах чужих слёз, а с ним - крохотные пылинки невыразимой сказочной красоты. В самое сердце. Феликс, вроде, не стесняется особо присутствия хёна, только носом шмыгает в рукав, и Чан улыбается вдруг, потому что это рукав его толстовки. Феликс всегда берет его вещи без спросу, потому что «они пахнут как Австралия», хотя Чан не бывал там лет сто. Значит, сейчас эта сказочная фея хочет домой, вот и ревет. «Ты тупой как хреново бревно», - читает Чан на дисплее только что пискнувшего телефона, и с удивлением обнаруживает в графе «отправитель» неожиданное «Хани». Он оборачивается и видит его в другом конце комнаты, с подчёркнутым интересом читающего манхву. Впрочем, в какой-то момент Джисон отрывается от порядком потрёпанного томика, и зыркает так, что у Чана начинает тянуть в обоих висках сразу. Он даже вопросительно указывает на себя пальцем и вздергивает брови, всем своим видом показывая, что понятия не имеет, чем заслужил подобное обвинение. Джисон же несколько раз твёрдо кивает, а потом сокрушенно качает головой, мол, да ты тут у нас безнадёжен. Уджин берёт пульт и делает телек погромче, привлекая внимание притихших Сынмина и Чонина - те никак не могут привыкнуть к постоянным слезам их дружочка, и всё время теряются, когда тот начинает разводить сырость, особенно, так вот внезапно. «Чё это?!» - возмущается Чан в ответ, и Джисон крутит пальцем у виска, а потом кивает на Феликса, и выразительно шевелит бровями. Чан преводит это примерно как призыв утешить несчастного. И тут же сникает. Нет, ну конечно он может утешить, он должен, он даже сумеет, точно. И смеющийся, счастливый, веселый, сонный, задумчивый - какой угодно Феликс, - это же, по идее, куда лучше, чем... Просто для Чана в этом мире есть вещи, которые он не в состоянии объяснить, которые делают его жизнь настоящей, полной и невероятной, и вот это он не может объяснить тоже. Просто плачущий Феликс для Чана, это даже не как религия, это как бог: такое чудо руками не трогают. К такому не прикасаются (если речь не о Хан Джисоне, безусловно), а просто благодарят сущее, что выпал шанс посмотреть... «Хватит уже, хён, у тебя такое лицо, словно ты близок к экстазу. Просто успокой его, наконец уже.» Чан ведёт себя как последний дурак, потому что «сам и утешай, твоя ж подружка», и возмущённо сопит. Джисон опять кривит ужасающие рожи, но встаёт и идёт утешать, обнимает, гладит по голове, говорит что-то приторно-ласковое, как раз как Феликс любит. И тот утыкается другу в плечо, шепчет о чём-то, наверное, жалуется, но притихает постепенно. А Джисон поверх его наконец расслабленного плеча опять смотрит на Чана, и глаза его ничего не выражают. Словно он говорит «Я больше не буду тебе помогать. Ты мне больше не интересен». Чан зябко ёжится. В голове невнятно звучат слова из тысячу лет назад просмотренного фильма, смысла которого он совсем не помнит, но помнит разочарованное «как ты мог... как ты мог не поцеловать девушку?». Потом в голову лезут всякие глупости о том, что Феликс не девушка, что он как религия, что от неуловимого запаха его слёз Чан впадает в транс и чувствует какое-то глупое счастье, и это, безусловно, не очень-то красит его как человека, что если целовать того, кто вызывает восхищение... Вечером Джисон пишет очень раздражённое и даже злое сообщение. «Ты такой невыносимый дебил, Кристофер Бан! Смотришь на него такими глазами, как праведник на икону, как Пигмалион на свою Галатею, словно дышать не можешь, у тебя же все на роже написано! И никогда не подойдёшь, никогда слова не скажешь, только смотришь, как придурок, а он же ждёт, каждый раз так ждёт, что именно ты к нему подойдёшь, даже слез специально не прячет. Тоже дурачок, конечно, нашёл, на кого запасть... но он же маленький, а ты чего?! Айщ, как же ты меня бесишь! Учти, скоро он перестанет ждать, по крайней мере - ждать тебя. И это будет самое большое упущение в твоей жизни. И тогда я тебе больше не друг, ясно тебе?! Я ему тогда такого парня найду, что ты от зависти помрешь, вот тебе назло найду. И не говори мне ничего про то, что Феликс не девочка, плевать вам обоим на это, я же вижу. Просто вообще ничего не говори, он опять ревет, у него тяжелый день, никак не успокоится, так что тащи сюда свою тупую задницу, и сделай уже хоть что-нибудь! Я советую ртом, но не словами. Это ты хоть способен понять, тупица?». Чан перечитывает это гневное полотно трижды, промаргивается, трёт глаза, силится понять. В голове крутится сто вариантов того, что нужно ответить, отшутиться, оправдаться, переспросить, уточнить, послать... но всё это, конечно, не то. - Ликси?.. Чан зовёт тихо, когда заходит в чужую спальню и садится на край чужой кровати, осторожно трогая скомканное одеяло, под которым самая красивая плакса во вселенной, и так завораживающе пахнет слезами. Феликс вздрагивает, как мышка, и замирает, явно пытаясь взять голос под контроль. Только у него, конечно, ничего не получается. - Ну что ты всё плачешь?.. Домой хочется? Феликс что-то отрицательно мычит из-за своей одеяльной баррикады, и Чан трогает одеяло смелее. Феликс так близко, что у Чана звездочки перед глазами. Наверное, он влюблён по уши, и даже глубже, кажется, всё даже серьёзнее. Намного серьёзнее. - Феликс? Устал? Фильм грустный посмотрел? - Чан просто перечисляет, пытаясь угадать, и тихонечко комкает одеяло, пока не добирается пальцами до горячего загривка, до нежной чувствительной кожи. Феликс вздрагивает снова, но, если уж на чистоту - Чан тоже, потому что это впервые, когда он делает что-то подобное. - Хочешь кушать? Погулять? Феликс на всё невнятно, но отрицательно мяучит, и Чан терпеливо перебирает всё новые варианты. - Хочешь на ручки? К этому моменту пальцы Чана уже осторожно гуляют под растянутым воротом собственной толстовки, оглаживая выпирающие позвонки. У Феликса под тонким золотистым шелком кожи косточки кажутся легкими и хрупкими, как у кошки. - Хочу. Это первое слово, которое сегодня Феликс произносит в присутствии старшего, и Чан улыбается. Только не тянет из одеяла, а берет прямо с ним, одним большим комом, и устраивает у себя на коленях, обнимает, как малыша. - Ну что ты всё плачешь? - А я могу рассказать? - голос у Феликса измятый и влажный, хриплый и какой-то совсем невероятный, хотя, может это Чан просто тупеет от такой вот близости. - Ты поймёшь? Чан немного думает перед ответом, потому что это очень важно. - По крайней мере, я обещаю очень постараться. И обещаю ни за что не осуждать. А ещё - обязательно помочь. Так что можешь говорить. - Я очень люблю одного человека, - без паузы, без размышлений говорит Феликс и комкает в пальцах футболку Чана. - Очень сильно его люблю, и Сони говорит, что я ему нравлюсь тоже, но он никогда на меня не смотрит, и... - Может, он просто тупица у тебя. - Чан улыбается очень осторожно и очень виновато, как провинившийся щенок. - Просто дурак-дурак. Феликс трогательно кивает, соглашаясь, а потом поднимает голову, словно спрашивая «и что дальше?». - Ты из-за него так плачешь сегодня?.. О, боже... а если он тебя сейчас поцелует? Как думаешь? - В губы? - уточняет Феликс, и опять вытирает нос рукавом, от чего Чан улетает прямо к седьмому кругу его личного рая. - Для начала, - кивает Чан, - хотя бы в губы. - Да, пожалуйста, поцелуй меня, - опять без малейшей паузы говорит Феликс, очень просит, а потом трогательно закрывает глаза и подставляет чуть приоткрытые губы. Чан слышит, как Джисон закрывает за собой дверь далеко не сразу. Видно, хотел удостовериться, что Чан целует его подопечного как положено. Но это, в целом, не так и важно, потому что Феликс горячий, податливый, нежный и отзывчивый, и его улыбка после слёз пахнет ничуть не менее безумно, чем сами слёзы. - Ты теперь будешь плакать только над своими фильмами, - тихо говорит Чан в мягкие горячие губы, но не успевает договорить «ведь я не позволю тебе грустить больше», потому что Феликс целует его сам, так уверенно и смело, что, кажется, Джисону сегодня придётся ночевать в какой-либо другой комнате. Потому что если уж говорить, что Феликс как религия, то в том смысле, что как смысл жизни. Как единственная её настоящая причина. OWARI