Презираю

Он вальяжно расположился в кресле, тогда как его собеседник стоял перед ним, расставив ноги на ширине плеч и сжимая кулаки. Тонкая низкая фигурка, затянутая в черную форму и подпоясанная широким ремнем. Злобно стреляла глазами и, казалось, ждала ответа. – Ты восхищаешься мной или насмехаешься? – говорит фигурка с диким приятным акцентом, немного шепелявя – и Союз ловит себя на мысли, что ему нравится этот голос, когда он не выкрикивает имеющие вес угрозы или не превращается в разъяренный лай немецких овчарок. Недолгая пауза. Он отвечает с той степенью снисходительности, которую позволяет ему роль охладителя в этой машине мирового порядка, без его вмешательства готовая перегреться и лопнуть в любой момент. – Я тебя презираю. Лицо Рейха мрачнеет, взгляд становится тяжелее. – Ты хоть раз можешь быть искренен хотя бы с самим собой? – бросает Рейх, но в голосе на долю секунды проскальзывает обида. Он все еще стоит перед СССР, как служанка перед королем. И тот может видеть его всего – как на ладони. Союз прикрывает глаза и устало вздыхает. Так, будто устал объяснять ребенку простые истины. Истина в том, что они все врут. Так или иначе. Потому что в мировом масштабе без этого никак. – С собой я искренен. Иногда. – медленно говорит он, будто подбирая слова. – С тобой – кодекс не велит. Рейх сужает глаза, на мгновение поджимает тонкие губы. Он сам – статуэтка. Фарфоровая, но словно брошенная в огонь и почерневшая, а теперь обиженная на весь мир за свою испорченную красоту, не понимая, что так – еще красивее. Притягательнее. Опасность манит, и когда Рейх скалится и плюется ядом – у Союза появляется желание резким рывком притянуть к себе и сдавить так, чтобы почувствовать запах гари. В носу. В глотке. Чтобы эта гарь смешалась с его запахом пороха и снега. Так будет правильнее, словно на карандашный эскиз нанесут краски, и картина окажется завершенной, полной, законченной. Рейх станет оболочкой, а он – тем, что наполнит эту оболочку. Солнце сожмется в несколько раз и залезет в охладевший труп на Земле – плотность повысится в десятки раз, и это новое существо – если его не разорвет на части – станет самым совершенным и полным энергии, чем все, что здесь есть и было когда-либо вообще. Что-то в глазах напротив мелькает – острое, болезненное. Третий не может слышать его мыслей, не может понять, о чем думает СССР и чего хочет в данный момент. Между ними – стена из лжи и стали. Из боли и предательства. Союз не хотел всего этого – не он и начинал. Рейх предал первым. Невзирая на то, что чувствовал русский и как к нему относился. А теперь – стоит и смотрит так, как не смотрел никогда ни на кого – почти жалобно, болезненно, отчаянно. Ха. Как сильно нас меняет смерть, однако. СССР готов был поспорить на все свои республики сразу, что при жизни немец был не таким и никогда бы не изменился, если бы не могила. Все мы знаем, что республики СССР в итоге потерял. Фашисту надоело. Стоять ли, смотреть или терпеть все это – не угадаешь, но вот он двигается с места и делает шаг вперед. Мелкий, неуверенный. Будто боится, что его сейчас ударят, собьют с ног и снова низвергнут в ад. Союз уже делал это – ему не в первой. Но вот он построил свой собственный Ад на Земле и решил переселить Рейха сюда, под свой присмотр. Держи друзей близко, а бывших врагов еще ближе – даже если они уже как пару лет мертвы. – И что мы будем делать? – с надломом спрашивает нацист, оказываясь уже в полушаге от выставленных острых коленей Союза. Тот даже не шевельнулся и продолжал отрешенным нечитаемым взглядом следить за ним. Рейх смотрит в ответ и тоже, кажется, не может подобрать слов. Будто ком застревает в горле – СССР может буквально чувствовать его неуверенную боль. Почему?.. Ему уже давно должно быть не больно – мертвый же. А он все изгаляется, накручивает себя и чего-то допытывается до советского. Ну, что ему надо, а..? Он уже устал от этих гонок, не прекращающихся и после войны. – Что ты хочешь, чтобы мы делали? – сдается Союз. Хочется сказать напрямую: «Хватит». Послать на все три буквы. Но он здесь – хозяин, а Третий – главный гость его сатанинского бала. Некрасиво. Русские всегда отличались гостеприимством… а европейцы, что с них взять – отличались мелочностью и раздражающей дотошностью. До всего, от личной жизни до танкостроения. Оттого и истерили так часто, если что-то не получалось, оттого и Рейх сейчас, должно быть, здесь – не выдержал, проиграл войну, которую сам и начал (казалось бы, подумаешь! Русские так много раз делали – и ничего, живут) – и пустил пулю в лоб. Фашист хмурит свое фарфоровое, подернутое кровавой копотью лицо, капризно кривит тонкие красивые губы – и делает еще шаг вперед. Четкий, напористый, наглый. Ставит острое колено между ног Союза, немного наваливаясь сверху, нависает угрожающе – и у него получается, только потому что СССР сидит и по умолчанию находится ниже. – Хочу, чтобы мы перестали врать друг другу. – рычит он низко, приглушенно. В глазах – яростная уверенность. – Точнее, чтобы ты перестал врать себе и мне. Я задал вопрос: твои чувства. – Сентиментальный мальчик. – внезапно усмехается Союз – так остро и широко, что на мгновение сбивает с толку. В глазах вместо отрешенности появляется что-то другое – колкое и защитное. Рейх когда-то был хорошим психологом. «Мальчик»… даже не блядь, не баба, не «фашист ебаный» - а просто мальчик. СССР не хочет говорить о чувствах. Не хочет понять самого себя. Он защищается. Выстраивает стену из грубых насмешек и презрения, потому что боится того, что может узнать о себе, если вдруг копнет глубже. О себе и всем мире. Гордость. Вот, что сводит в могилу без права на восстановление – ты добровольно хоронишь себя и свои чувства и отвергаешь все, что не встраивается в твою систему мироощущения. Рейх ненамеренно делает ему больно и без танков и орудий. И он может гордиться этим. Но почему-то чувствует только горечь, жалость и разочарование. Но правильные мысли – сложные мысли. Их нужно выстраивать долго, скрупулезно отбирая лишнее и собирая правильную картинку из тысяч кусочков, и нет шанса удостовериться в истинности получившегося образа, даже если собрал его идеально ровно. Правильные мысли долго не держаться – уставший от стресса мозг тут же отбрасывает их подальше и заменяет простыми и понятными эмоциями. Например, гневом. Раздражением на все вокруг. Страхом и подозрением. Чувствовать – легче, чем думать, и на этом построена вся экономика и даже культура. Массовая. – Но тебе же нравится. – внезапно ядовито шипит Рейх, как бы невзначай опуская ладонь на чужую крепкую шею. Он не сможет сдавить ее при всем желании, потому что нереально фарфоровыми пальчиками убить живую сверхдержаву, сплавленную из крови и металла. – Скажи, нравится же… Союз перестает кривить губы в горькой усмешке и непонимающе заглядывает в его злые, желающие отмщения глаза. На глубине за всей этой красной мишурой прячется отравляющая боль. – Нравится что?.. Все еще приходится озвучивать свои вопросы, потому что они так долго живут бок о бок – и до сих пор не понимают друг друга порой даже со слов. Рейх кривит гримасу так, будто заглотил что-то ужасно кислое. – Нравятся сентиментальные мальчики… - все еще шипит нацист и против воли сдавливает пальцы. – Ну же, признай то, что очевидно всему миру. Какой-то испуг на долю секунды проскальзывает во взгляде СССР – но он думает не о том. Желание начать оправдываться и защищать себя жжет глотку. Желание напасть первым – пересиливает. Но он не успевает даже открыть рот. – Польша. Чехословакия. Румыния. Болгария. Венгрия. Югославия… Я не говорю про такие страны, как Куба и Китай… Китай!.. Теперь на фарфоровом личике – боль. Блестящие от слюны клычки оскалены, на переносице и между бровями – морщинки, как у разъяренной собаки. Испуг и непонимание пропадают. Теперь СССР снова спокоен и непоколебим, как скала. Понял, что ошибся, что речь сейчас идет не о его чувствах к нацисту. А о банальной ревности. Союз позволяет себе едва заметно снисходительно усмехнуться. Колено фашиста давит на пах, рука – на кадык, но это все уже не важно. Эта ревность все еще оставляет в нем отклик, но уже начинает наскучивать. Серьезно, Рейх?.. ты проиграл две мировые, так позорно сдох и оказался в полной власти СССР, а теперь просто играешь роль собачки, пытаясь не подпустить к нему никого?.. Ты жалок. Серьезно, смерть круто изменила тебя, и не сказать, что в лучшую сторону. – Тебе не нравятся эти прекрасные маленькие страны?.. – наивно поинтересовался Союз, глядя на него с наигранным недоумением. – Почему ты произносишь их имена так, словно они тебе чем-то насолили? Рейх бесится. Бесится и не скрывает этого, хотя должно бы. Но внезапно нацепляет маску холодной злости, обжигает ледяным взглядом и наклоняется еще ближе. Перемещает руку и ставит ее по одну сторону от головы СССР. Теперь от носа к носу – пара сантиметров. – Ты чертова блядь, Совок. – проникновенно шепчет немец, опуская взгляд на его губы, вот-вот готовые разъехаться в насмешливой улыбке победителя. – Я ненавижу тебя. – касается губами губ, мокро облизывается. – Всегда ненавидел. – проводит языком по ровному ряду чужих сцепленных зубов; Союз упрямится и открывает рот не сразу. – С самого… детства. С детства, когда был мелким и ничтожным, родившимся, как и СССР, в крови и ярости. Когда не знал, что делать, но вдруг увидел пример перед собой: широкие выпрямленные плечи, гордый решительный взгляд, сжатые губы. Совсем рядом – через границу. Там – совсем иной мир, не его, и который никогда его не будет. Видел, как яростно сражался РСФСР – за свое будущее, светлое и прекрасное, кровью и потом. Рейх сидел в своем собственном доме, как в клетке, как в помойной яме экономического кризиса и чудовищной галопирующей инфляции. И взглянув на эту чужую борьбу – вдохновился на свою собственную. Спросил вникуда: а так что, можно было? А почему он может – а я нет?.. Может. Еще как может. А хотя, знаете… теперь оказалось: нет. СССР родился раньше него, а умер позже – что это значит? Что по сравнению с ним, Германия, видимо… Просто странный сосед, у которого даже повторить нормально уже сделанное другими не получается. Они дышат шумно, прикрыв глаза и следя только друг за другом. Сцепляются языками до тошноты откровенно, как ничего никогда не делали до этого. Это – предел их возможностей? Только сцепление тел, только физический контакт?.. А как по-другому, если никто не хочет показывать слабости и признаваться в чувствах. Рейх винит во всем Союз, а Союзу откровенно похер. Лично он сейчас делает почти то же самое, что делал до этого с другими странами… Польша, Румыния, Венгрия… Но сейчас ему определенно немного лучше. Он не хочет даже думать о том, что чувствует и испытывает – ему просто… немного лучше, да. Рейх жалобно заламывает брови и склоняет голову, уже открыто сидя на коленях советского и постанывая в поцелуй. Слишком долго копилось. «Какой сентиментальный мальчик». Плевать – он уже мертв и его позора никто не увидит, кроме этого великана. А великан не привык распространяться о своей личной жизни. – Так что ты чувствуешь..? – тяжело дыша, предпринимает еще попытку Рейх, немного очнувшись и отогнав туман из головы. Он все еще не отрывается от русского, сдавливая его тело своими не фарфорово сильными ручками и присосавшись к его припухшим губам. – Восхищаешься или насмехаешься? В глазах – нешуточный интерес, словно от ответа зависит его жизнь. Союз хмурится. Хмурится сильнее. И резким движением скидывает нациста с колен. Вскрик и возмущенный, почти плачущий взгляд с пола. – Презираю. – тянет СССР, подпирая голову рукой и отводя взгляд к окну. И едва заметно раздосадовано улыбается.