Белый лебедь

      Трошкину не спится. В квартире холодно так, что изо рта чуть ли не валит пар. Евгений кутается в пальто и поворачивается на бок. У окна, ссутулившись, стоит Хмырь, облокотившись плечом о стену и смотрит куда-то вниз. Трошкин лежит ещё секунду, а потом медленно поднимается, всё так же кутаясь в пальто, тихо подходит к окну, глядя через плечо вора на фигуристку в белом, плавно катающуюся возле новогодней ёлки. Шереметьев хрипло вздыхает и горбится сильнее. — Как из балета… «Белый лебедь». — А ты смотрел? — Ну, мы с женой в 54-м взяли отпуск и махнули в Москву. Она меня всё на балет таскала. — А где она теперь, жена-то? Гаврила неопределённо пожал плечами: — Нету. — Умерла? — Я умер, — Хмырь повернул голову и взглянул на Трошкина глазами полными печали и раскаяния, но потом всё это исчезло, Гаврила Петрович развернулся всем корпусом к стоявшему за спиной и хмыкнул, разрушая свою секундную слабость. — Маскироваться нужно, Доцент. — Что? — не понял Трошкин, всё ещё переваривая услышанное и увиденное. — Дворничиха нас засекла, теперь так на улице не покажешься — заметут! — Ой, да оставь ты её в покое, дворничиху! — Евгений порывисто сгрёб в охапку Шереметьева. В комнате наступила тишина, нарушаемая лишь посапыванием Васи и похрапыванием Феди. — Ты чего, Доцент? — тихий, хриплый голос где-то в районе шеи. — Ничего, Гаврила Петрович. Жалею тебя, — отозвался Трошкин, поглаживая узкие плечи. — Да не надо. Ты чего? — мужчина попытался отстраниться, но Евгений не позволил ему этого сделать, крепче прижимая к себе. — Я всё понимаю, Гаврила, все мы, хоть и не хотим этого показывать, нуждаемся в поддержке. Не трепыхайся. Вор перестал вырываться, опасаясь, что все угрозы насчёт пасти и маргал будут исполнены. Но голос у Доцента ласковый, тихий и спокойный и, странно, но о разорванном рте Хмырю думать почему-то совсем расхотелось. Может, и действительно, просто в нём человек проснулся? — Выпить хочешь? — зачем-то поинтересовался Трошкин, всё ещё прижимая к себе мужчину. Тот помотал головой, а потом нерешительно поднял чуть трясущиеся руки и легонько обнял Доцента в ответ. — Не бойся, не укушу, — подбодрил его Евгений и почувствовал, как чужие руки за спиной стали увереннее, и раскрытая тёплая ладонь легла на левую лопатку. — Вот и хорошо. Шереметьев закрыл глаза и уткнулся лицом в грудь мужчины, постепенно расслабляясь. Вскоре он согрелся и окончательно успокоился, доверившись Доценту. Его давно, очень давно, никто не обнимал вот так вот, по-человечески, и ощущения, конечно, были почти как в новинку, но Хмырь довольно быстро привык. Его начинало клонить в сон и он, глубоко вздохнув, прижался к Доценту сильнее и размеренно засопел. Евгений тем временем стал мычать какую-то детскую колыбельную и, спустя примерно минуту вовсе позабыл, что обнимает взрослого мужчину, а не убаюкивает ребёнка, и по привычке, выработанной на работе, оставил на макушке лёгкий поцелуй. Он задумчиво уставился в окно на разукрашенную новогоднюю ель, на тихо падающий снег, и не сразу заметил, что его руку держат в своей, но, почувствовав, как тёплые сухие губы прижимаются к пальцам, втянул носом воздух, отвёл затуманенный взгляд от окна и немного отстранился. Гаврила поднял голову и сонными глазами посмотрел в лицо, склонившееся над ним. — Хороший, — прохрипел он, прикрывая веки, и почувствовал, как его мягко целуют в губы.