К морю

В очаге трещало. Огонь жадно лизал поленья, кидался с одного на другое, пытаясь скорей заласкать их до смерти. От этой порочной любви по кухне вместе с ароматом похлебки расходилось успокаивающее тепло. Похлебка варилась тут же, в плотно накрытом чугунке, но из-под крышки то и дело вырывалась упрямая капля, исходила шипением и испарялась, не успев докатиться до углей. Картофель, морковь, лук, всё на крепком бульоне и с зеленью. Слюна начинала копиться во рту, стоило шагнуть на кухонный порог, а потому каждый, входя, воровато отламывал от хлебной краюхи на общем столе, и жевал, поглядывая на чугунок. Микаса сняла плащ и протянула руки к огню. Апрель выдался теплым, а в мае неожиданно похолодало, они не подготовились, отправляясь на разведку, в итоге последние ночи на обратном пути в Шиганшину пришлось спать вповалку, теснясь в палатке, как котята около кошки. Самым горячим был Жан. Микаса с Сашей оккупировали оба его бока, но когда Микаса отлучилась, уже под утро, по малой нужде, то по возвращении застала на своем месте Флока. Он так поджимал колени и дрожал, что она махнула рукой: пусть, всё равно скоро выдвигаться. Группа на этот раз собралась небольшая, командовал Леви. Он вывел их на рассвете, сделал крюк, обогнув огромное озеро на западе, углубился далеко на юг, в леса, и через два дня повернул обратно на север, в Шиганшину. Не встретив ни одного титана. Ни единого. Теперь Леви переговаривался с Ханджи у камина в общем зале, а остальные потянулись в кухню, за теплом и горячей пищей. — Вы рано, — сказал Эрен, обходя Микасу, чтобы отодвинуть с чугунка крышку, перемешать и попробовать, можно снимать с огня или ещё потомить. — Ждали вас только к вечеру. — Торопились, — ответила Микаса. — Холодно. Рука потянулась сама, Микаса ее удержала, вцепившись в рукав. У Эрена отрастали волосы, он не спешил стричься, а она ему не напоминала, но приходилось всё время себя одергивать, чтобы не потрогать, погладить, запустить пальцы в каштановые вихры. Она как-то дала ему расческу, и он, кажется, даже носил ее во внутреннем кармане, вместе с платком, но пользоваться забывал. — Почти, — заключил Эрен, с сытным звуком обстучав ложку о край чугунка. Был он в рубахе с закатанными до локтей рукавами и фартуке, пошитом явно на мелкого титана, а никак не на среднего роста солдата, в поясе Эрену пришлось дважды его подвернуть, и всё равно край доставал почти до самых сапог. Эрен постоял, вертя ложку в руке, и выпалил: — Ханджи сказала, если вы никого не встретите, то выдвинемся через неделю. Вы же не встретили? — Нет. Эрен шумно вдохнул и шагнул от очага так, словно уже сейчас выдвигался из ворот к морю. — Микаса, — позвали, и она обернулась быстрее, чем следовало, резче и нервно, словно бы нападала, хотя на самом деле ничего из этого не имела в виду. — Вот, возьми. Обед не так скоро, я запас, на случай, если вы вернетесь пораньше. Армин протянул большую, охваченную полотенцем железную кружку. В кружке исходил ароматным парком бульон с ржаными гренками. — Мне? — переспросила Микаса. — Тебе и Жану, — признался Армин. — На всех не хватит. Вторую кружку он держал в другой руке. Руки у него были белые, мягкие и нежные. Все раны и царапины зарастали на нем теперь быстро, Микаса наблюдала сама. Только чистая белая кожа. Даже там, где было сгоревшее до костей мясо. Она смотрела на его руки — а в глаза посмотреть не могла. — Не-ет! — заорал Эрен, Микаса и Армин вздрогнули, чуть не расплескав содержимое кружек. — Саша, верни на место! Саша, положи! Было поздно. Саша Браус, которая не ограничилась куском хлеба, а унюхала уже готовую курятину в другом чугунке — ее следовало положить в миску, а уже сверху залить доходящей на огне похлебкой — и конечно стащила кусок. Эрен орал и пытался хлестнуть Сашу полотенцем, Саша в ответ орала, что она лично подстрелила оленя, так что мясо на ужин будет, и она имеет полное право прямо сейчас… Заявление о правах прервало-таки дотянувшееся полотенце, Саша моргнула и, бросив объяснения, запихнула весь кусок вместе с косточкой себе в рот. На шум вошел Жан, Армин направился с кружкой к нему, держа ее ближе к себе, чтобы не заметила и не отняла Саша. Саша своего не упустит, а Жан так и будет голодным до обеда, если его не подкормить. Микаса отсалютовала ему кружкой. Армин Арлерт заботится о друзьях. Это почти больно, что Микаса ему до сих пор не чужая. Потому что она не заслуживает. Ни бульона, ни прямого взгляда, ни прощения. Выдвинулись, едва солнце показалось над горизонтом. Группа конных и телега с провизией. Дальше, по проложенному пути, ждали несколько подготовленных перевалочных баз. Наконец-то Легион достиг одной из целей своего существования: проложил путь во внешние земли. Держались обычным строем, но по бокам выставили наблюдателей и у каждого в седельных сумках имелся набор дымовых ракет и непосредственно ракетница. Титанов нет, они проверили, а до того сами зачистили территорию вокруг и дальше, на протяжении нескольких дней пути от стены, но… Но! Есть страхи, от которых трудно избавиться. Лошадь Микасы шла в авангарде. Рядом держался Жан. Они иногда съезжались, перекидывались парой слов, отмечали по уже знакомым местам, сколько осталось до первой базы, где сделают привал, и до второй, где заночуют. Разъезжались. К полудню достигли речки, спустились по берегу на восток, к броду, и перевели лошадей. На другом берегу Микаса первым делом нашла глазами Эрена, у того был хороший послушный конь, но он угодил копытом в вымытую ямку, споткнулся, накренился набок, и Эрен замочил штанину до самого бедра, теперь отряхивался и хмурился. Рядом соскочил с лошади Армин, что-то сказал Эрену, взял под уздцы коня и подошел. — Солнце уже высоко, — Армин кивнул на Эрена, который пытался выжать штаны прямо на себе, — просохнет быстро. Микаса кивнула и сказала: — Скоро привал. — Отлично. Я проголодался. Армин сунул руку под плащ и достал галету, разломил, отпихнул сунувшегося на запах коня, и протянул половину Микасе. Микаса, помедлив, взяла. Не ела. Молчала. Армина скоро позвала Ханджи, и он отошел, а она всё стояла с половиной галеты в руке и не знала, как унять подступающие к глазам слезы. Много уже прошло времени с той минуты. Дней, недель, даже месяцев, а она всё не знала, пройдет ли это когда-нибудь или так и останется с ней. Это чувство. Чувство боли, разрывающего, убийственного ужаса, ярости и…. стыда. Бесконечного, всё разрастающегося стыда, который будто только зародился тогда, а с тех пор успел распластать корни во все стороны, как сорняк, и непонятно теперь, получится ли его выкорчевать. Армин делал вид, что всё хорошо. Что он не замечает её отчужденности, её молчания. Того, как она замирает всякий раз, как он приближается к ней. Армин. Её друг, её брат. Её солнышко. Человек, ради которого она готова была на всё. Драться, бороться, убивать. Переступать через что угодно. Приказы, совесть, субординация — плевать. Он умирал. Там, на крыше в отвоеванной Шиганшине. Он, которого невозможно было узнать в обугленном нечто, со сгоревшими веками и губами, и от этого казалось, будто он скалится. Когда Микаса взглянула на него первый раз, то решила, что мертв. А когда поняла, что жив, уже знала, что сделает всё, чтобы снова не пережить этого ужаса. Осознания, что Армина больше нет. Ненадолго же хватило её решимости! До сих пор приходило ночами. Что странно: не злость, не боль, не животный ужас, а руки Ханджи, обхватившие её поперек груди. Голос Ханджи, уговаривающий, слезный. Тепло её тела, утешение, близкая мудрость взрослого человека, говорящего: надо смириться, Микаса, все теряли, и ты, и я, тебе надо смириться и с этим. И она смирилась тогда! Отвернулась, опустила глаза — и позволила ему умереть. А он как будто не знает. Одинаков, что к ней, что к Эрену. Хотя у Эрена-то совесть чиста. Микаса помнила этот разбитый рот, кровь, отломки передних зубов, порванную в уголке губу и глаза такие, что видно, если Армин умрет, он за ним прыгнет в ад и вытащит. Эрен сильный. Эрен не изменяет себе и не предает своих. Микаса слабая. И способна, оказывается, на предательство. — Выдвигаемся! Жан тронул её за плечо, Микаса быстро на него поглядела, кивнула и полезла в седло. Нашла Эрена. Тот успел переодеться в сухое и что-то рассказывал Армину, жестикулируя и смеясь, Армин кивал и улыбался. Микаса отвернулась, прежде чем он заметил, что она на него смотрела, и столкнулась глазами со взглядом Жана. — Вы же не поссорились с Армином? — спросил Жан, когда группа тронулась в путь. — Разве похоже? — Что он с тобой — нет, а что ты с ним — да. Он обидел тебя? — Кто, Армин?! — Ну ты же его избегаешь, а не он тебя, — заметил Жан и послал коня вперед. Я не избегаю, хотела ответить Микаса, но было уже некому. Неправда, она же не бегает от него, не отказывается принимать угощения из его рук, говорит с ним, если тот заводит разговор сам. Неужели похоже?.. Жан обернулся в седле, словно услышав, и покивал: да-да, все это видят, и он тоже. Когда Армин остался в живых, он был очень слабый и долго спал. Микаса сидела рядом и гладила его волосы, Эрен сидел с другой стороны и держал его за руку. Долго они просидели так, а потом Армин проснулся, и Микаса поняла, что не может посмотреть ему прямо в лицо. Словно бы если сделает это, он вглядится в неё и скажет: а ты ведь бросила меня умирать, Микаса. Я не хотела, думала она теперь, направляя лошадь объехать ветку. Я не хотела, просто… Армин! На ночь расположились в лесу. По старой памяти, ближе к деревьям. Да и хмурилось, а кроны — дополнительная защита от дождя, хотя бы для лошадей, их-то в палатки не спрячешь. А через несколько дней легионеры достигли моря. Пахло солью, и ветер был совершенно другой. Они спешились, бросили лошадей. Под подошвами захрустел песок. Армин бежал, споткнулся, чуть не клюнул носом, но удержался и вбежал в воду прямо как был, согнулся, опустил к воде руки, словно хотел обнять это море или хотя бы рукопожатием поприветствовать, а когда распрямился, на ладонях у него лежала большая, шипастая по одной стороне ракушка. Точно как в его детских книжках! — Микаса, — он обернулся, а она уже стояла рядом, держа сапоги в руках. Вода обнимала ноги прохладой, но песок под ней оказался на удивление теплым. — Микаса, смотри! В глазах у него стояли слезы. — Микаса. В глазах. Таких голубых, как небо. Как море. — Микаса, ну что ты, не плачь. — Сам не плачь! — Не могу. Я счастлив. Благодаря тебе. — Что? — Тебе и Эрену. Вы были всё это время со мной, верили в это море, прошли со мной путь к нему до конца. Без вас я никогда не оказался бы здесь. Хотя бы теперь ты позволишь тебя обнять? Ракушку он так и не выпустил, и она впилась краем Микасе в спину. Микаса не жаловалась. — Прости меня, — шепнула она ему в самое ухо, так тихо, чтобы шуршание волн спрятало каждый звук голоса. — За что? В груди — вот где по-настоящему было больно, но если она не сделает это теперь, не скажет, не выплеснет, всё так и останется нерешенным, а Микаса, кажется, не выдержит больше ни единой минуты. — Тогда, на крыше, Ханджи оттащила меня от тебя и я… Отказалась бороться. Отказаться драться за тебя. Не могу себе это простить. Армин, солнышко, как же я сильно люблю тебя. Но тогда… Он отстранился, поглядел ей в лицо, улыбнулся как-то несмело и криво и сказал, пытливо вглядываясь в глаза: — Это было разумно и правильно. Что ты, Микаса, ни за что не вини себя. Ты и вовсе не должна была вмешиваться. Здраво оценивая ситуацию, все понимают, что выжить был должен не я. Я и сам принял бы такое решение, если бы… Впрочем, какая разница. Я ни капли не сержусь на тебя. Море накатывало на берег, ласкало им ноги. Ракушка упиралась Микасе в спину — теперь по-настоящему больно.