Космос

Я опрокидываю рюмку коньяка, морщусь. Фу, гадость, запить, срочно запить, вот яблочным соком. И как пьют такую гадость? Может, виски? Но виски мне нравится еще меньше. Может, ну его на фиг, это элитное пойло? Водку? Бррр, что-то и водка на вкус никак. Так, что тут еще у нас есть? Текила. Дрянь. А это что со змеей на дне бутылки? Я не сдохну? А впрочем, сдохнуть мне хочется сейчас больше всего, так что пьем. Оооо. Мне хорошо. Даже как-то повеселело. Ой нет, мне плохо. Комната качается и вертится. Рвотный спазм заставляет желудок жалобно сжаться. Провал. Всплываю уже в туалете. Холодный кафель. Хорошо… Пить я не умею. Совсем. Поэтому меня выворачивает, но желудок пустой, и изо рта уже просто идет пена. Провал. Где-то журчит вода. Кто-то, матерясь про себя, пытается обмыть мое тело. Провал. Прихожу в себя в комнате на постели. Мне жарко и душно, сползаю на пол. Сворачиваюсь клубком, комната злобным детским волчком крутится вокруг меня. Ненавижу. Вик, я тебя ненавижу. Утро. Голова чугунная. Глаза затекли. Пошевелиться больно. Я опять в постели. Медленно поворачиваю голову и упираюсь взглядом в огромную темную фигуру, ссутулившуюся в кресле. Мне так хреново, что даже не страшно, когда это в кресле начинает кряхтеть. – Проснулся? Воды? – Воды. Я припадаю к стакану с водой, половина мимо, но часть живительной влаги все же попадает по назначению. – Аспирин и спи. Я снова отключаюсь. Просыпаюсь, в комнате темно. Сползаю с кровати и шатаясь бреду в душ. В голове чуть прояснилось. Кто это со мной нянчился, интересно. Не отец же? Хочется свежего воздуха, я рывком открываю окно и дышу. Холод бодрит, я кутаюсь в одеяло и устраиваюсь на подоконнике. Хорошо. Небо звездное. Космос. Черт! Опять возникает желание налакаться всякой дряни до отключки. Какой я наивный. Пффф… Любить безответно. Идиот. Это невозможно. Невыносимо. Это охренительно больно. Хочется встряхнуть его за плечи и проорать в лицо, что любишь. Любишь так, как никто и никогда его любить не будет. Хочется вцепиться зубами в глотку того, кто к нему прикасается, на медленном огне поджарить того, кому он улыбнулся. Хочется… до боли в сердце прижаться к нему, вдохнуть его запах. И нельзя. Нельзя… Какой же я идиот. Как же я так влип? Опять хочется водки, или виски, или коньяка… Иду, закутанный в одеяло, как в тогу, в кабинет отца. Надо стащить чего-нибудь высокоградусного. Не дошел. Меня шатает. Вот сейчас посижу тут на ступеньках и дойду. Сквозь сон чувствую, что меня несут. Кто несет? Куда несут? – Тем. Темииик, – гудит кто-то над ухом. Открываю глаза. Я вчера так и не дошел. Уснул на ступеньках. Но теперь снова лежу у себя в комнате в постели, заботливо укутанный одеялом. Надо мной горой возвышается водитель отца. – Темик. Просыпайся, тебе покушать нужно. О да. Желудок солидарно урчит в ответ. Я выкарабкиваюсь из-под одеяла, сажусь и созерцаю перед собой поднос с едой. Прозрачная чашка с бульоном и чуть поджаренный хлеб. Все это исчезает с поразительной быстротой. Я сыто откидываюсь на подушки. – Спасибо. – Ну что алкоголик, тунеядец, в университет поедешь? В университет. Там Вик. А это значит снова мучительно отрывать от него взгляд, захлебываться в приступах немой ревности… – Не поеду. – Понятно. У меня тут выходной. Я в деревню уезжаю. Мать твоя с отцом улетели на Кипр. Что тут одному делать? Может, со мной? Я вопросительно поднимаю глаза на водителя. Фигня какая-то. Я всегда был для него сынком шефа. Типа как собачка. Вовремя отвезти, привезти. Присмотреть. С чего такая забота? А впрочем, все равно. Лучше в деревню, подальше от Вика. – А что нужно с собой брать? – Хм. Да в принципе ничего особого не нужно. Через полтора часа мы тряслись по разбитой в хлам дороге. Мне пообещали: еще пару часиков такого удовольствия и будем на месте. А я уже горько жалел, что согласился. Но переступил порог дома – и меня окунуло в атмосферу такого уюта, что плевать на дорогу. Оно того стоит. Сухонькая старушка, всплеснув руками и клюнув поцелуем в щеку водителя, принялась метать на стол всякую еду. Я тихонько пристроился за столом. В желтоватом свете лампы кухонька и весь дом смотрелись как нечто нереальное. Прям лубочная картинка. Я водил по узору вышитой скатерти и косился на деревенские разносолы. – Ты чей будешь? – старушка, подперев маленьким кулачком острый подбородок, ласково смотрела на меня. – Это Темик. Темик, это моя мама Мария, – представили нас друг другу. – Ты кушай, золотой, кушай. Не обращай на меня внимания. И я, в пол-уха слушая, пробовал то, что в изобилии было выставлено на столе. Как-то незаметно стал клевать носом под мерное жужжание о деревенских новостях. – А гостя-то нашего совсем притомили, пошли, золотой, я тебе постелю. Я утонул в мягкости перины, кровать, как-то непривычно спружинив подо мной, как в люльку уложила мое тело. Я прислушался к шуму дома. Непривычно. Дом словно живой поскрипывал и охал. Хорошо. Уютно. И…спокойно? С этими мыслями я провалился в глубокий сон. Утро я благополучно проспал. Выбрался из объятий кровати только к обеду. Тихонько выполз на кухню, где крутилась старушка. – Выспался, золотой? Вот и славно. Молочка холодного будешь? Степан сейчас управится и придет. Пообедаем, – между делом журчала старушка. Так странно. Было ощущение, что ее совсем не стеснил незваный гость. И что еще более невероятно, я себя чувствовал комфортно. Я сидел и мелкими глотками пил ледяное молоко. Рядом благоухал свежий хлеб. Эта маленькая кухня, с белым боком печки, занимавшим одну стену. Старенький стол у окна, покрытый вышитой скатертью, и скрипучие стулья создавали невероятную атмосферу уюта. А наш дом? Дом, в котором была продумана каждая мелочь лучшими дизайнерами, дом, в который вложено столько денег, был мертвый. Никогда у нас не возникало и сотой доли того тепла, которое царило тут. Я как губка впитывал в себя это. И эта кристально чистая простота словно притушила горечь, царившую в моей душе. Никогда не думал, что время может так искажаться. Я провел в этом доме всего два дня. Но было ощущение, что прожил там как минимум месяц. И в то же время мне показалось, что эти два дня пролетели стремительно быстро. Размышляя над этим вопросом, я трясся в машине, везущей меня назад. – Что думаешь делать, Темик? – прервал мои раздумья Степан. За эти два дня он стал для меня «живым человеком». С врожденной тактичностью, беззлобным юмором. Мне понравилась его тихая основательность, и это ощущение приятно ложилось на сердце. – Не знаю, в универ нужно. Пропустил много. – Пить еще хочется? – Пока нет. – И не надо. Проблема не уйдет. Ничего это не решит и ни от чего не избавит. – Я понял. – Темик. Ты из-за девушки так? – Вроде того, – не говорить же в самом деле правду? – Темик, пусть поболит лучше по-чистому. Без дерьма. Оно потом заживет. Но благороднее заживет. Понимаешь? – Хм… – вздохнул я в ответ, вырисовывая узоры на стекле. – Не понимаю. – Зла не держи, говорю. Сердцу не прикажешь, коли не любит. Зла не держать. Поболит. Сколько же оно болеть-то будет? Кто бы мне сказал, я бы таймер поставил.