прекрасное далёко

      Пиздец.       Так думает Питер, когда рассыпается в чужих руках. Ну, это, конечно, если не считать бесконечного «я не хочу уходить», «пожалуйста» и «я не хочу оставлять тебя». Каким бы прожженным романтиком ты ни был, как бы ни любил вот эти глаза, которые пялятся на тебя в последние секунды с надеждой и просьбой не уходить, твоя последняя мысль — пиздец.       Так всё кончается.       И этим начинается.       Где-то между началом и концом, между двумя «пиздец», Питер находился примерно с несколько секунд, может, минута — он не знал. В этот момент он понимал, что где бы он ни был, кем бы он ни был, не будет вселенной, где они бы были живы.       Такой просто не существует.       Их бесконечное множество. Их нескончаемое веретено. Но ни в одной не было того, чтобы они не потеряли друг друга.       Поэтому его последняя мысль — пиздец. Потому что он устал от этого всего.       Его память не бесконечна, но все начиналось королевством. Реально огромным королевством. Питер не был уверен, что у него было начало и конец. Он думал, что у всего есть эти точки, но тогда ему казалось, что нет.       Всё было как в сказке, и Питер ощущал себя самым счастливым.       Тони доблестный рыцарь — если слово «доблестный» вообще можно было бы к нему применить — и Питер считал, что не достоин спасения от него. Он считал, что такого быть не может. Всё это сложилось в тайный роман между вышей свитой короля и каким-то пацаненком, который умел только драться, воровать, а потом научился делать головосрывающий минет. Если тогда делали минет.       Это же сказка, — говорит Господь.       Как и у любого другого уважающего себя романа, тут должна быть ебля, — говорит Питер.       С Господом они не сдружились ещё с первой их встречи. Возможно, именно поэтому среди бесконечного множества нет вселенной, где бы они могли не страдать.       Всё начиналось летним зноем, жарой, стуком металлических доспехов и ржавым запахом, припекшейся к железу крови.       Питер даже не видел его тела. Он даже не знал всех подробностей.       Тони просто умер.       Питер не заплакал. Ещё тогда он понял, что здесь было что-то не так.       Абсолютно всё было не так — кибер-фантастика встретила их двумя испытуемыми в космосе, и если Питера вытащили из приюта без вопросов и разрешений, то Тони пошел на это сам. Это было что-то вроде антуитопии или там ещё что-то вроде того, чем всех заебал ещё Оруэлл.       — Ты ебанутый, что ли? — шептал Питер за пять минут до взлета.       Тони щурился, усмехался, и Питер снова влюблялся в него. Опять. Буквально за секунду.       Тони говорил:       — И очень отважный.       Питеру было шестнадцать, и Паркер не знал, умрет он или Тони — кто-то должен был умереть. Поэтому он старался не привязываться к мужику на двадцать лет старше — опять. Цифры не менялись во второй раз, и Питеру казалось, что это заговор.       Он ждал, когда у них кончится воздух, кто-нибудь порвет костюм или типа того. Он даже думал самому себе вены вспороть, потому что дни идут, они живы и все проходит успешно.       С космоса ему казалось, что Господь Бог подмигивает.       Питер надеялся, что в этот раз все будет нормально.       Они возвратились на землю и буквально стали живой легендой, потому что после испытаний новых космолетов и жизни на других планетах не возвращается никто. Тони взламывал какой-то материал с их базы, сделал грандиозное разоблачение и стал известным на весь мир.       Питер скромный секретарь, и он снова делал превосходный минет, а ещё кофе, потому что тут великолепные кофеварки.       Питер болтал ногами в небоскребе и позволял себе окончательно влюбиться в Тони.       Они вместе больше десяти лет, Питеру казалось, что нашлось то самое.       Через три дня их годовщины Тони погиб в больнице с инфарктом.       Питер видел тело, и он снова не плакал.       Питер упал лицом в ладони и тяжело выдохнул.       Это было безумием.       В третий раз все оказалось так тривиально, что Питеру хотелось сразу выстрелить себе в висок и пойти дальше. Что-то ему подсказывало, что думать о суициде в двух вселенных из трех — ну, ненормально?       Паркер не знал.       В третий раз всё сложилось в учителя и ученика. Более заезженного сюжета сыскать сложно. Ну, кроме, «секретарша и босс». К этому они пришли во второй раз. Питер морщился, когда Мистер Старк говорил остаться после уроков.       Питер говорил:       — Это же начало порно.       Господь отвечал:       — Ну, ты же хотел порно.       Питер закатывал глаза и умалчивал, что «я хочу, чтобы мы были живы». Его все равно никто не послушает.       После уроков Тони говорил об участии в олимпиаде по физике, и Питер тихо радовался тому, что ему тоже дали роль умненького мальчика, а не прислуги. Не то чтобы это унижало. Нет. Но к третьему разу бы точно остоебало.       Питер участвовал раз, участвовал два, занимал первые места и начинал думать о себе уже больше. Он пытался не влюбляться опять. Тони ничего для этого не делал, и Паркер даже ему благодарен.       Тони забирал его после вручения дипломов и говорил ему о великом будущем. Питер даже глубоко воодушевлялся такими речами, хоть и знал, что его будущее бесконечно.       В итоге они целовались, и Питер даже не вздрогнул от ладони на своей коленке. Он знал об этом.       Он всё прекрасно знал.       Питер выдыхал и думал: «окей, даже если он умрет, я хотя бы смогу стать кем-то великим. Я смогу. Я гениален».       Питер не знал, что Господь умеет читать мысли.       В день зачисления в Гарвард, в день, когда Питер слышал в голосе Тони больше гордости, чем когда-либо, в день, когда он уже знал в чем хочет совершить прорыв, Питера сбила машина.       Он ещё два дня изводился на больничной койке, и единственная его просьба:       — Тони, Бога ради, не мучай себя, не смотри, не сиди здесь, я все равно умру.       Тони страдал — Питер это ощущал. И это было даже больнее для Питера, чем смерть Тони. Это было намного больнее.       Тони хотел бы верить в лучшее, он находил лучших врачей. Тони кривил рот в усмешке и говорил:       — Я тебя не брошу. Не спасу, но и не оставлю.       Питер умирал.       Где-то между «начало» и «конец» Питер сказал:       — Господи, я понял, что тебе не нравлюсь, хватит.       Господь виновато улыбался и качал головой.       В четвертый раз руки Тони рылись в его органах. Буквально. Он спасал ему жизнь, проводя почти суточную операцию, и вместо восторга Питера думал: «вау, опять Тони крутой, а я жертва обстоятельств»       Он надеялся, что Тони позабудет о нем, как об очередном пациенте, но нет, сюжет не об этом. Тони сам интересовался его здоровьем, а Питер узнал от медсестры, что это ведущий и самый дорогостоящий врач.       Питер выдохнул, когда понял, что у него хотя бы есть деньги на такого врача.       Он старался не влюбляться (опять) и почти с ним не разговаривал. Тони пожимал плечами, мол, ну и не надо.       Питер долго валялся в больнице, стараясь не смотреть на белые стены, потому что они напоминали ему о том, как он корчился фактически недавно в месте, где его уже не спасли.       Через пару месяцев они встретились на заправке. В машине Тони какая-то молодая блондиночка красила губы красной помадой. Питер поморщился.       «Господи, ну и срань» — думал с ужасом Питер, когда Тони улыбался ему так, что Питер снова обезоружен и снова влюблен.       Дело однозначно было в улыбке. Ни в чем более.       Они стали лучшими друзьями, и Питер хнычет в плечо ЭмДжей, что это несправедливо. Она говорила:       — Боже, Питер, у тебя совещание через пять минут, а ты до сих пор малолетка.       Питера это не то чтобы задевало, потому что в большинстве случаев ему и вправду, блять, шестнадцать — в самый роковой момент его жизни, и только тут каким-то чудом ему тридцать и у него собственная компания.       — Уже пятая вселенная, а я до сих пор малолетка! — с испугом сказал Питер.       — Вот именно, а я тебя знаю всего одну, так что, будь так добр, хватит слюнявить мою блузку, она стоила три тысячи!       — Я дам тебе пять, если ты перестанешь ёрзать!       — Я дам тебе по лицу, Питер.       Питер сдался.       Буквально.       Он окончательно влюбился в Тони на совместном ужине и уже привычно отсасывал ему в машине во время пробки. Вот так просто. Питер даже не устраивал прелюдий и шоу. Он просто хотел отсосать Тони Старку (как и половина Нью-Йорка).       Питер пытался быть счастливым. Это затягивалось на три года, и в один день ЭмДжей сказала:       — Мне кажется, тут что-то не так.       — Ты очень проницательна.       — Я про то, что на тебе рубашка твоего любовничка, Паркер, она тебе велика.       Питер только шмыгнул носом, потому что когда Тони умрет, он из нее просто не вылезет. Пока она будет им пахнуть, он её не снимет.       Питер думал, что будет на этот раз.       Мир будет оплакивать кончину Тони, потому что он действительно великолепный врач, и Питер думал опять о том, чтобы умереть первым. Тогда мир не потеряет ничего. Но тогда ЭмДжей будет плакать. А Тони страдать.       Это больнее.       Для всех.       Питер морщился.       В это вселенной уже Тони не видел Питера — теракт не оставил ни тел, ни следов крутого ресторана. Не осталось ничего. Питер только радовался тому, что им хотя бы не пришлось смотреть на то, как он умирает.       Потом появились Нэд, Мэй, Лисс, Гвен, даже какой-то конченный чувак то с раком, то без него по имени Уэйд, и это заняло в жизни Паркера какое-то очень даже важное место.       Но не такое, как Тони.       И все повторилось.       Миры изворачивались наизнанку, выдавая все более тупые и несмешные сюжеты, и Питеру это начинало напоминать токсичную фабрику по изготовлению кинолент о жизни Питера Паркера.       Даже Уэйд в них не умирал. Никто, блять, не умирал — только они с Тони как прокаженные.       Все переиначивалось в наркомана и покупателя, проститутку и клиента, террориста и жертву, фею и эльфа, режиссера и актера, художника и модель, фотографа и заказчика.       Везде у них самая отчаянная и прекрасная любовь.       Везде Питер старался не влюбиться.       Только в одной из вселенных он решил, что если они умрут, то он хотя бы хочет отдаться процессу полностью. Это первая вселенная, где он даже не достиг Нью-Йоркского возраста согласия, но очень отчаянно лез под руку взрослому адвокату своей тети. Тони тогда было сорок, он опять гениален, а Питеру впервые не хотелось ни попыток не влюбиться, ни стараний заняться более важную роль, чем мальчик-подросток.       Всё закончилось куда более тривиально, чем Питер мог вообразить.       Они даже не поцеловались.       Тони заказали, и на его похороны Питера, конечно, не звали.       Питер снова не плакал.       Потом они играли в маньяка и жертву. Питер даже пытался убедить себя в том, что все это — затянувшаяся на бесконечность ролевая игра. Только в конце постоянно больно. Очень больно. И эту боль ты потом носишь постоянно с собой.       Питер привязан к батареи — с перебитыми руками, животом и бедрами. Лица Тони не трогал.       Тони рассказывал о своей грустной истории — как у любого киношного маньяка у него есть грустная история — и в какой-то момент Питер его перебил и сказал:       — Слушай, я знаю, что у тебя родители умерли, так что давай просто потрахаемся. У меня руки затекли.       Тони хмыкнул.       Через неделю Питер умер от заражения крови.       как смешно.       Потом они играли в родного отца и сына. Короче, любимый сюжет: инцест, педофилия и блядство. Питеру даже начинало казаться, что тут всё слишком хорошо, потому что их никто не трогал и они просто очень много и классно трахаются.       Питеру начинало казаться, что Господь Бог явно узнал о фанфиках, потому что по-другому это не объяснить.       В конце Тони всё равно умер.       И — кто бы мог подумать — от инфаркта.       Питер закатывал глаза и говорил:       — Как, блять, неожиданно.       Где-то к хрен-знает-какой-вселенной Питеру надоело быть хорошим мальчиком и, пока в его жизни не появляется Тони, он сдружился с Уэйдом.       Ему нравилось играть в плохих мальчиков, а Уэйд готов пищать как девчонка, когда Питер вытаскивал из кобуры за его ремнем пистолет и выстреливал в кого-то.       Иногда Уэйд зажимал его в уголках, и у Питера буквально дрожали колени. Питер ощущал себя неверной женой, но, Господи, тут-то хотя бы никто не должен умереть. Ну, кроме самого Питера.       Они пили пиво из жестяных банок и путешествовали по США, грабя и убивая. Питер даже пытался влюбиться в Уэйда, но       ничего.       Поэтому в груди не расцветало никаких палисадников, когда Уэйд гладил его колено. Питеру помнилось, что, когда так делал Тони, он буквально скулить хотел.       В этой вселенной Тони выступал в роли плохого полицейского, и он сказал:       — Слушай, я не хочу делать тебе больно, пацан.       Питер опустошен, потому что они ехали сутки с хреном, не ели, и ему так грустно, что он все-таки встретил Тони, и у него снова началась самая прекрасная любовь и они снова умрут. Поэтому он говорил:       — Тогда не умирай и мне не дай. Спаси меня.       Тони его реально спас. Его отмазали, и Питер ощущал себя последней дрянью, потому что он понятия не имел, что там — с Уэйдом. Он поджимал губы, потому что ему известно, что он и себя не спас, и Тони, и у Уэйда какую-то одну из бесконечностей жизнь загубил.       Не то чтобы ему было стыдно перед Уэйдом — тот ему в других вселенных еще отомстит с верхом — но было неловко, он чувствовал себя обязанным. Питер позабыл о нем спустя месяц, потому что — о боже — Тони такой горячий в форме, и у Питера нет времени, чтобы сетовать о грустной судьбе Уэйда, у него драма с дня на день намечается, только и успевай просчитывать.       На самом деле, Питер так и не научился.       Это не то, чему можно научиться.       Тони разрешил ему жить у него в квартирке, и Питер опять варил ему кофе. У них самая обычная жизнь, и Тони лишь скрипел зубами, когда вскрывались старые убийства и все стрелки указывали на Питера. Питер невинно пожимал плечами и в свое оправдание мог только сказать:       — Извини, мне уже надоело по-хорошему.       Тони лишь понимающе кивал головой. Тони надоело десять вселенных назад, поэтому он маньячил всю свою осознанную жизнь. Смешно, конечно.       Смешно — именно так думал Питер, когда начиналась открытая перестрелка, Тони заблокировал двери в машине и Питер просто испуганно смотрел в окно. Он не боялся пули, потому что он уже в курсе, что судьбу не наебешь.       никакой пули, конечно, не прилетело.       Тони умер в этот же день, так и не доехав до больницы.       Питер фыркнул и пытался вспомнить телефончик Уэйда, а потом думает: блять, он же в тюрьме.       В следующий раз Питер буквально никто. Он ебаный офисный планктон. Только в двадцать пять от скуки решил податься в научную деятельность и попытаться совершить что-нибудь грандиозные в надежде, что он не умрет раньше.       Он пил в баре и болтал ногами в воздухе на высоком стуле.       Бармен грозно на него зыркал, и Питер лишь устало думал: Боже, чувак, ну, подумаешь, оставил тебя одного в тюрьме, чо дуться-то, ты же забудешь про это через пару вселенных.       Уэйд продолжал дуться и откровенно не доливал ему. Через десять минут к нему подсела ЭмДжей и сказала, что у него отвратный вкус на алкоголь. И тут же она добавила:       — Я не следила, просто наблюдательная.       Питер фыркнул. Он подумал:       «Ты что, каждый раз эту фразу говоришь?»       Но молчал.       Потому что сегодня ему двадцать восемь и проектирование усовершенствованной техники в лаборатории высасывало буквально все силы, одно радовало — его спонсировали, как юное (уже не очень) дарование.       Питер гениален из вселенной во вселенную, но реализоваться ему так и не дают.       Уэйд продолжал обижаться, и ЭмДжей стучала носком своего кроссовка о барную стойку и говорила:       — Осторожнее, этот и перерезать горло может.       — Этот-то не станет.       ЭмДжей хмыкнула.       Они обменялись номерами. Питер словил себя на мысли, что устал от всей этой любви, устал быть преданным псом, устал обожать Тони.       Устал от такого великолепного Тони.       Тони, который лучше его во всем.       По пятницам они пили с ЭмДжей, а потом Питер рассказывал про свой научный проект. ЭмДжей говорила:       — Слушай, мне это не интересно.       — Я так же Господу говорил в самом начале, но меня никто не слушал, так что, — он пожал плечами.       ЭмДжей выдохнула сквозь зубы и закатила глаза       Через месяц к ним перевели нового научного работника. Конечно же, он гениален. Конечно же, он работает с Питером. Конечно же, это Тони.       Ему надоело, но сопротивляться он этому не мог. Это было давно прописано и промоделировано — он бессилен над самим собой.       И снова великая любовь. И снова Питер, вроде, счастлив. И Тони счастлив. Они богаты, красивы и молоды.       Через пару месяцев ещё и мертвые.       Ну, не то чтобы Питер ожидал чего-то другого.       Потом было все как завещали комиксы: супер-герои, мега-сила и сверх-интеллект. Питер буквально ощущал себя героем и проникался этим так, как ещё ничем другим, потому что это действительно было просто восхитительно. Ему пятнадцать, и он не хотел думать о том, что ждет его впереди.       Он не хотел быть плохим парнем. Совсем.       Он хотел помогать старушкам и останавливать ДТП.       Это, кажется, сто пятая вселенная — и он впервые влюбился сам в себя. Он восхищен собой.       Он восхищен Тони Старком — впервые. Это не было завистью или скукой.       Он видел его с билбордов и испытывал невероятный восторг и гордость, глядя на Тони.       В этот раз ему дышалось легче.       Уэйд неизменно прыгал на заднем фоне, и — кто бы мог подумать — на нём тоже крутой костюм, но от геройского у него разве что способность к извечной регенерации. Он снова убивал и резал людей — кажется, это вообще не менялось. Даже Питер уже перебывал в сотне ролях, прыгал от крайности к крайности, а Уэйд до сих пор резал людей. Что ж, Питер не намерен осуждать его за хобби, но он намеренно держался от него подальше, потому что ну... кто знает, какие там у него обиды, а тело Питера пока неспособно переваривать свинец.       Питер герой и большего ему, кажется, не надо.       В пятнадцать он познакомился с Тони Старком и буквально терял дар речи, потому что с самого начала ему это казалось невозможным, поэтому он был счастлив. Ведь, боже, он простой школьник, а Тони Старк герой для всего мира. Это было просто невозможно. Питер был уверен, что в этот раз они просто впервые... не будут.       Просто «их» не будет.       Но они снова есть.       Питер не знал, что ему чувствовать, потому что в его теле слишком много любви и восторга к Тони, и столько же — к своему делу.       Он, казался, ещё больше счастлив, чем когда-либо, поэтому он поджимал губы, когда понял это, опасаясь того, что и расплачиваться за это ему надо будет тем же.       Тони Старк стал для него отцом, а Питер снова влюблен. Он не лез на рожон и решил, что если они просто не сойдутся, то всё будет хорошо. Питер хотел быть героем, а мертвыми герои не бывали.       Ну, кроме Уэйда, тот уже переумирал тысячу раз, хоть тот и не супер-герой.       Тони занимался сверх-опекой, и Питер, казалось, чувствовал, как следят за каждый его шагом. Ему не давали серьёзных миссией, а когда Питер находил их сам, Тони вытаскивал буквально моментально. Питер хотел скулить.       Тони даже хаял их пересечения с Уэйдом, и Питер говорил:       — Да Господи, мы же даже не друзья! Я сам его не жалую, и не лезу, и вообще.. я герой! Я взрослый!       — Ты ребенок, — перебивал его Тони, и голос звучал, как скрип железа.       Питер выдыхал и качал головой. Он смотрел в глаза и говорил:       — Я хочу быть героем, Мистер Старк. Я устал от того, что герой вечно вы, а я так, сосед-неудачник...       — Не говори глупостей, Питер, ты герой в масштабах своего возраста, я не могу позволить тебе большего.       — Но почему? — он хотел, чтобы это звучало восклицательно, громко, но вопрос выходил на рваном выдохе.       Тони качал головой и сводил брови, хмурился. Питер смотрел на него в этот момент и понимал, почему он в него каждый раз влюбляется.       В Тони нельзя было не влюбиться.       Он великолепен.       Это то, с чего Питер не хотел бы слезать — как с самой отменной наркоты.       Каждый раз это приводило его к одному и тому же, каждый раз ему больно до ужаса, каждый раз ему всё сложнее, но Тони это не то, что он мог бы бросить.       — Я хочу тебя спасти, Питер.       Паркера прошибло этой фразой, и он ошарашенно посмотрел в чужие глаза.       Он просил о его спасении когда-то, и слышать это сейчас было... больно.       Никто даже не умирал, а ему опять больно.       Питер судорожно выдохнул.       — И я делаю для этого всё, поэтому...       — Я понимаю.       Питер кивнул и рвано выдохнул. Смотрел Тони в глаза. И чувствовал это: как нечто, намного страшнее боли, рвется из него.       — Главное себя берегите, — прошептал Питер.       Он устал быть преданной псиной.       Но иначе быть не могло.       Он герой и готов на многое, ради Тони.       Эта вселенная складывалась в идеальное представление о жизни Питера Паркера. Он герой, он сильный, он открывает свою компанию — и Тони им гордится.       Они герои.       Они известны.       Они богаты.       Они абсолютно равноправны.       Если не считать того, что Тони действительно существенно его ограничивал. Потому что боялся. Питер уже не боялся, казалось, ничего.       В любом случае, Паркер позволял ему это.       Он становился сильнее, умнее, увереннее, потому что единственное, чего хотел Питер — это защитить Тони Старка любыми усилиями.       И поэтому он делал для этого абсолютно всё, что было возможно.       Его усилий, конечно, не хватило.       Они герои, а героем положено жертвовать собой и умирать ради всей вселенной.       Питер сидел на его могиле. Такой сильный, такой красивый, такой богатый, такой.... разбитый.       Костюм ему жал, он пялился на надгробие, смотря на имя, будто бы в надежде, что ему всё привиделось и это не Тони Старк умер.       — Ну, по крайней мере, он сделал достаточно для нашего будущего, — Уэйд стоял поодаль от него и играл с йо-йо. Уэйд едва ли был рядом с ним меньше, чем Тони.       Питер качал головой.       Он знал своё будущее. И там Тони тоже мертв.       — Надеюсь, это прекрасное далеко не будет к нам жестоко, — шептал Питер так, что едва ли его можно было услышать.       Питер закрывал лицо руками. Он снова не плакал.       прекрасное далеко       не такое уж и прекрасное.       Уэйд подошел со спины, положил руку на плечо и Питер хотел заскулить, потому что терпеть это все было невозможно. Это не то, к чему можно было бы привыкнуть. Это не то, чего можно было бы избежать.       Он впервые за все долгое время молил Бога о прощении, сострадании и милосердии.       Уэйд покачал головой.       — Не поможет, милый.       Питер знал.       В следующий раз он снова герой, и это уже буквально пугало Паркера. Все повторялось в точности, как и в первый раз, и Питеру хотелось видеть в этом второй шанс, который он не может упустить. У него едва меньше возможностей и чуть меньше ума, но он клялся себе, что сейчас всё должно быть правильно.       Всё должно кончится хорошо.       Конечно же, в итоге он оказался в точке «пиздец» с разрываемой грудную клетку болью. Потому что Тони смотрел ему прямо в глаза, а Питер так любил эти глаза. Он так много готов за них отдать, но сейчас у него нет ничего, кроме ужасной боли.       Он говорил:       — Простите.       Ему действительно жаль. Он хотел спасти их. Он хотел спасти себя и Тони, но получил то, к чему приходил всегда. Он умирал. И видеть глаза Тони перед своей смертью — это самое издевательское, на что мог пойти Господь Бог.       Так вот.       Пиздец — так называлась эта точка, в которой завис Питер Паркер.       Потому что потом, внезапно, не начиналась новая вселенная и новая жизнь. Он возвращался назад. В этот мир, где умирал. Не призраком, а живым человеком. Он растерян и счастлив ровно настолько, насколько это вообще могло бы быть возможным.       Он впервые верил в человечность Господа Бога, и теплые объятья Тони — единственное нужное ему. В этот момент всё пережитое, все их сценарии, начинало обретать смысл и целостность. Питеру казалось, что ему было за что воевать.       За этот момент.       За момент, когда они живы, когда Питер превозмог собственную смерть и они были живы.       Он не потерял Тони.       Хотя бы здесь.       Это должно было зайти за их счастливый финал спустя такую долгую битву.       Это должно было сойти...       если бы Тони не умер.       Из бесконечного количества раз Питер плакал лишь единожды. Среди разрушенного поля, среди запаха железа и пыли, он склонился над чужим лицом и шептал уже во второй раз это чертово, удушающее, болящее ему       «простите»       он снова не спас.       Питер закрывал рот ладонью, чтобы не заскулить, и надрывные рыдания сотрясали его грудную клетку. Ему не оставалось ничего, кроме как ходить на подкашивающих ногах, пока Пеппер прощается с Тони.       Питеру жаль её, но больше ему жаль себя.       потому что никто из всех присутствующих       не терял Тони столько раз       сколько пришлось ему.       Он падал на колени, закрывал лицо руками и кричал в ладонь, приглушая этим надрывный крик.       Это должно было быть не так. Он надеялся на это все эти пятнадцать лет, пока был супер-героем во второй раз.       Он так верил в человечность Господа Бога.       Питер задыхался в своих рыданиях.       Господь Бог виновато улыбался: прости, мальчик, но я не человек, чтобы иметь человечность.       Тони Старк умирал в этот раз окончательно и навсегда, даря Питеру самую сладкую, самую сильную боль, которую ему всегда придется носить с собой.       Питер чувствовал полное опустошение и чувство глубокой потери, тоски и траура,       которые отныне не покинут его никогда.