Первый

Первый шрам особенно отчетлив. Быть может, потому что его проще всего увидеть без помощи зеркала, а может статься, что и детская память слишком остро запечатлела пережитое над телом насилие. В те дни он и в самом деле был мальчишкой, достаточно опытным, чтобы добыть свой ломтик хлеба и не умереть в подворотне от голода, но еще не испытавшим на себе настоящего зверства. Были побои и брань, были драки с такими же беспризорниками, был саднивший рубец от хлыста нетерпеливого конного стражника - не повезло замешкаться у него на дороге. Но все это давно стало частью его жизни, знакомой, пусть и болезненной, но притупленно, приглушенно от привычки. Вытащенный им у сборщика базарных податей увесистый кошелек стал ключом к новому подвалу ада - и провалившийся в кошмар тринадцатилетний паренек никак не мог быть готов к тому. Поймали его не на краже. Уличный мальчишка без заминки выудил добычу и ускользнул с ней прежде, чем ограбленный толстосум поднял переполох. Чего он не мог предположить - так это того, что знакомый чайханщик, порой подкармливавший его за мелкую черную работу, в ответ на просьбу о еде и протянутую серебряную монету схватит его за руку и примется звать стражников. Много позже бедняге станет известно, что чайханщик задолжал обокраденному мелкому чиновнику, и решил расплатиться таким образом, снискав милость кредитора. Его расчет оказался верен: в изодранной сумке у отчаянно вырывающегося юнца стража обнаружила богато вышитый кошель. Расплата за эту оплошность была весьма и весьма высока. Он видел прежде, как на базарной площади рубили руки ворам, подчас не дожидаясь суда местного кадия. Не отворачивался, не жмурился при виде хлещущей фонтаном крови и звуке истошных воплей, заглушающих короткий и сочный хруст кости под клинком. Нежность и впечатлительность улица не прощала: в чужих увечьях и смерти он видел зловещее предупреждение, которое не пропускал мимо ушей. И все же это никак не приготовило его к тому мигу, когда ужас стал реальностью. Когда его выволокли из чайханы, скрутив у самых ее дверей, и рослый солдат размахнулся, со свистом обрушивая тяжелую саблю на левую руку мальчика, насильно вытянутую, стиснутую железной хваткой на запястье. Пелена отрешенности - сон, ошибка, это не может происходить со мной! - слетела бесследно. Пронзительный крик ободрал ему гортань, оглушил его самого одновременно с приливом нестерпимой боли. Все внутри него буквально выворачивалось, рвалось от слепящей агонии, от разом пришедшего понимания: калека, безвозвратно изувечен, и лучше бы умереть на месте от боли, чем влачить такое жалкое существование. Несправедливо, невыносимо, больно, нет! Последнее слово пронеслось в его разуме, когда врубившееся в плоть лезвие едва успело коснуться тонкой плечевой кости. И словно отвечая этому отчаянному вою, алая вспышка сверкнула перед его глазами - не то выдохнутая им самим, не то вырвавшаяся прямо из груди, из-под ребер, из раненого нутра. В ту бесконечную секунду никто не успел толком осознать случившееся. Меньше всего - он сам. Но сабля остановилась, не пройдя и половины пути, царапнув кость и будто не зная, куда теперь девать вложенную в удар силу. А затем, помедлив сотую долю мгновения, взорвалась стальными осколками в лицо своему хозяину. Спустя годы, страшные и великие, терзавшие и возносившие его, чародей отчетливо помнил этот день. Но как и тогда, он не мог восстановить в своей памяти ту четверть часа, за которую ухитрился убежать от остолбеневшей стражи, выбраться из толпы, забиться в полузаброшенную подворотню на окраине города. Там он и пришел в себя окончательно, захлебываясь рыданиями, дрожащими пальцами зажимая кровоточащий порез на руке. Знахарь, для которого он в свое время крал ценные ингредиенты лекарств - необходимые для снадобий, недоступные для большинства городских обитателей, спасительные для бедствующих пациентов, - укрыл мальчика у себя на несколько дней, и он же обработал глубокую рану. Извлек металлические обломки, иглами впившиеся в тело, зашил и перевязал, напоил страдальца смесью воды и макового молока, чтобы унять боль и лихорадочную дрожь от пережитого шока. Впрочем, не в одном потрясении было дело: уже впоследствии, оправляясь от удара у доброго лекаря, он начал догадываться о причинах своей болезненной слабости. Магия требует свою плату, а то, что произошло на базаре, несомненно и верно было колдовством. Пришло на помощь в последний миг, и не снаружи - изнутри. Он не знал своих родителей. Отребье без рода, без имени, он мог только гадать, кем они были, какая злая участь или нечеловеческое равнодушие могли быть причиной его плачевной судьбы. Как и многие дети, живущие нелегкой жизнью, он порой невольно нырял в утешающие фантазии, в которых он был потерянным сыном халифа, или хотя бы великого путешественника, и лишь по несчастной случайности был разлучен с семьей. Порой в его мечты вплетались мысли о волшебстве, когда огонь начинал как-то странно выгибаться и трепетать под его взглядом, а рядом несколько раз сами по себе трескались и разлетались стекла. Такое бывало редко — лишь когда он был разозлен, обижен, когда к горлу подкатывала злость и желание ответить на удар. В иных случаях ему удавалось спрятаться на видном месте, словно бы отводя от себя все взгляды какой-то невидимой защитой, затаиться и спастись. И все же эти фокусы были слишком потаенными, неявными, и он не смел еще поверить в свой шанс на обладание даром. Тот день в корне изменил все. Его магия, его сила родилась на свет, как рождается живое существо — через кровь, через страдание, на самой грани того, что способен выдержать человек. Рана зажила, оставив на смуглой коже рельефный нежно-розовый шрам, которым судьба лихо перечеркнула всю его прежнюю жизнь — приоткрыв дорогу к новой. И хотя этот путь и лежал в итоге через казематы Ширабада, и в какой-то момент чародей потерял счет рубцам на своем теле и проклятиям на разбитых губах, иного он не выбрал бы. За его истерзанной спиной всегда стоял призрак ободранных нищих улиц и нищей же жизни, унижения и страха, занесенной над ним сабли. Он знал: кто не рвется вперед и вверх, не щадя себя и других, тот неизбежно оказывается там. Позади. Внизу.