берёзовый мальчик

мы встретились совершенно случайно. я об руку со своей сестрой бессонницей, он — с безденежьем. я — бегущий от прошлой жизни. он — бегущий навстречу новой.        в ту ночь мутную улицу грели мигающие светлячки вывесок работающих круглосуточно заведений. ещё пара часов до утра. плевочки звёзд хаотично пляшут по постаревшему небу. мне совершенно не спится. заползаю в одиночество кофейни.        уже через несколько треморных минут я грел отяжелевшие глаза в стаканчике с кофе, сидя прям рядом с баристой за стойкой. заведение было прозрачно пустое, мне не было смысла забиваться в углы, прячась от громких разговоров и назойливых глаз., а ему этого, кажется, и не хотелось. бейдж, наспех прикреплённый на искрящийся изумрудом фартук, корявым почерком гласил, что двойной капучино мне приготовил парень, которого точно зовут женя. (и мне хотелось ему верить) этот женя какой-то несуразный. массивная угольная оправа сжимает мягкое лицо. за ней — усталые глаза-озёра. нос — окольцован. проступает колючая проволока двухдневной щетины. волосы цвета жженой сиены рассыпались по лбу с выступающими надбровными дугами.        я изучаю его лицо, пока тот вперился в экран мобильного, подсвечивающий черты холодным синим заревом.        внутри у него, чувствую, болото. вязкое и тягучее болото, куда не упасть — невозможно. глазом моргнуть не успеешь, а ноги уже косятся, сплетаются меж собой, и ты летишь с распростёртыми руками к бездне навстречу.        наивно полагать, что со мной этого не случилось.        через двадцать девять минут, когда лужица кофе пропитывала дно стаканчика, а мои уши горячим краплаком залиты были, он позвал меня курить. мы стояли, опаляя светом шепчущей музыкой кофейней свои спины. дым вился в обхарканном блеклыми цветами небе. рассвет вступал в свои права. молчание съедало обоих — меня, укутанного в сивую джинсовку, с горящей рябиновой шапкой на макушке, и его — дрожащего от утреннего холода, помятого, в выцветшем свитшоте под фартуком, веснушками брызг украшенном.        наверное, ему хотелось спросить, почему я здесь, а не в поле кровати., а мне бы хотелось (отдать ему свою джинсовку), чтобы его интересовало отчего глаза мои оливковые шарят по долговязому телу, всматриваясь болезненно, боясь и хотя быть замеченными.        тушу окурок свинцом ботинка. чувствую, что свинья я. он, хмыкнув, бросает в урну свой. мы вновь растворяемся в кофейне.        за остывшим стаканом следует следующий, после него женя присоединяется ко мне, тихо посёрбывая. мы всё так же молчаливы.        я прячу трепещущиеся глаза куда только можно, изредка останавливаясь на обожжённых руках. работает он недавно, думается.        слова срываются с липких от сахара губ быстрее, чем я успеваю подумать: — сильно болит? — тараторю.        мальчишка вздрагивает, очнувшись от давящей тишины. — привык, — тихонько улыбается и глядит мне в глаза прямо.        я рдею, одаряя его улыбочным подобием. — давай так, с меня мазь завтра, а с тебя — бесплатный стакан кофе. он трёт уставшие глаза, соглашается. тёплая улыбка не сходит со щёк.        — я вася, кстати.

***

мы заикаться боялись такими громкими словами, как «давай» и «встречаться». тут уж сразу всё видно было, как на ладони.        вот я впервые беру его костлявую ладонь в тепло своих, поглаживая угольками пальцев практически прошедшие капли. вот в одну из бессонных ночей, которые я провожу за стойкой, щебеча с женей о всяком, когда мы курим на пороге, он тянется ко мне и целует. боязно так. чувствую, как сигарета тлеет меж пальцев, что вцепились в сгорбленные плечи., а я окутываю его тёплое, чешущееся щетиной, лицо. сбиваю острыми локтями свой кофе, и он растекается подобно красноте на наших щеках. и всё утро, пока не разбежимся по своим станциям, стыдливо прячем глаза смущённые.        а вскоре незаметно стало, как он обосновался в моей хрущёвской квартире. и вот уже мои свитшоты заляпаны кофе, балкон загажен пеплом и чужими окурками. с тех пор поросшая мхом квартира сотрясается от его визгливого смеха, а морщинки в уголках моих век стали глубже. всё так же не смыкаю глаз всю ночь, только теперь ожидая этого мальчишку дома.        я его берёзовым мысленно окрестил. долговязый весь из себя, тоненький, бледненький. испещренный своими синяками-ожогами, будто берёза чечевичками.        говорят, берёзы чрез них дышат. и он дышит. дышит моею/своею любовью, что немо слышится в наших касаниях. по вечерам он ластится ко мне в ванной, пока я мылю его голову лимонным шампунем, пытаясь уворачиваться от мокрых ручонок, что разбрасываются искрами-брызгами во все стороны. (горячую воду снова отключили) целует руки мои, когда я мажу его ожоги. лягается острыми конечностями, уворачивается от моих горьких поцелуев, гогочет, барахтается в моих руках.        дурачок, как говорила земфира, он ничего не понимает. точно слепой котёнок тычется в мою шею своим носом с пайеткой кольца, целует её до роя мурашек по венам.        он неуклюжий насквозь, оказывается. сколько времени прошло с нашей встречи, а он до сих пор не перешел с кофемашиной на «ты»., а ещё бьется постоянно обо все углы в этой потрёпанной хате. хоть поролоном обшивай, сломается ведь когда-нибудь.        мой берёзовый мальчик. улыбка цветёт на лице от этой мысли. мой мальчик, что тащит домой обветрившуюся выпечку после смены. (по пути обгладывая пальцами, для воркующих голубей крохами соря) (плечами пожимает, мама его так научила — хлеб выбрасывать нельзя) мой мальчик, готовящий кофе по утрам. (я вечно удивляюсь, как он умудряется после нескольких часов, скрюченный над кофемашиной, приходить и готовить его для меня) (мазохист, не иначе) мне и неведомо было, что только из-за этого мальчика я не избавлюсь от своей родственницы бессонницы. я не умею спать без жени. (и не хочу)               три тридцать утра. май месяц разросся за оконной рамой. растворившись в проёме балкона, морозя ступни свои средь поеденного старостью пола, жгу пальцы бычком сигареты. котёл головы переваривает отрезок жизни под названием «евгений калинкин» пустой взгляд уставился в синичье небо. меня греют объятия испытываемой любви к мальчишке с воробьиной макушкой, который, зарывшись меж одеял, отсыпается в свой выходной.