В глазах смотрящего

      Она всегда любила красивые вещички. Платочки там, туфли, зеркала в резных рамах. Окружать себя красотой было приятно, как и смотреть на нее.       У Асты не было устойчивого понятия о том, что красиво, а что — нет, она просто чувствовала, когда ей что-то нравилось, и тянулась к этому всем сердцем.       Музыка — красиво. Пуховая перинка с изящной вышивкой — красиво. Цветочные головки утром, стук кузнечного молота, суровая выправка солдата. Красоты вокруг было полно.       Разведчица Хардинг была красоткой. С ее веснушками — замечательнейшими — и глазами, похожими на два камушка; Аста никогда не видела никого настолько же очаровательного среди гномов. Кассандра была восхитительна в своей честности. Дориан... без комментариев.       Жози, Лелиана, мадам де Фер — со всех сторон Асту окружали красивые, красивые люди. И она этим наслаждалась. Наконец-то она могла открыто смотреть на красоту, не опасаясь показаться странной. Иногда она хотела в ней раствориться, исчезнуть, чтобы больше ничего вокруг не осталось, одно только бесконечное совершенство.       Все-таки полностью без причуд назвать ее было нельзя.       Но Скайхолд — не Хартия, здесь можно было расставлять вазы с розовыми букетами, можно было просить Жози о новой перинке и покупать изящные письменные принадлежности.       И не клан Кадаш.       И все-таки, хоть она и чувствовала себя не в пример свободнее вдали от пыльных улиц Вольной Марки и плутоватых дельцов клана, правила в этом новом мире оставались те же. Говорить о красоте было нельзя. Не только потому что никто не ждал от нее — плотной коренастой гномки — чего-то подобного, но еще и потому что просто... просто не стоило.       И все же иногда Аста не могла удержаться.       — Вы очень красивы, посол Монтилье, — сказала она как-то.       Жозефина издала странный звук, похожий на оборванный на полпути кашель и ничего не ответила.       Солнце падало ей на лицо, высвечивая золотым обручем волосы и смуглую кожу, делая их похожими на изображения с одной из фресок в храме Андрасте, и прежде, чем Аста смогла себя остановить, слова уже вырвались из ее рта.       Несмотря на то, что в инквизиторских покоях они были одни, Жозефина не подняла взгляд. Когда она продолжила, голос ее дрогнул, выдавая слышимую нотку удивления:       — Об амулете, который вы искали...       Аста улыбнулась, думая о том, что красоту опять придется оставлять себе.       Если бы она могла, она бы хотела стать художницей. Или играть на лютне. Может быть, даже что-нибудь мастерить, как Блэкволл, может быть, выращивать цветы.       К сожалению, ее мозолистые ладони и короткие пальцы плохо держали кисть или карандаш, а мелодичным голосом Аста никогда не обладала.       Клану Кадаш не нужны были садовники, музыканты, танцоры, художники, ему нужны были воины и дельцы, хорошо знающие свою работу. Создание красоты так и осталось недостижимой мечтой.       Вокруг нее было много красивых женщин. Пышных и тонкокостных, высоких, низких ростом, с молочно-белыми щеками или хищным изломом бровей. Аста могла подолгу их разглядывать, украдкой, разумеется: смущать ей никого не хотелось.       Красивых мужчин тоже хватало. И все-таки... Все-таки Аста никогда не встречала никого хотя бы отдаленно похожего на Каллена Резерфорда: ни среди других наземников, ни среди остальных рас.       Когда Аста, очнувшись, впервые увидела его лицо в темной каморке, где ее держали, все вдруг как-то сузилось до одной точки.       Видеть красоту в клане Кадаш было тяжело. Там было много грязи, нелицеприятной испорченности, пропахших заскорузлой коркой доспехов и вони контрабандных монет.       В общем, даже на вид Каллен Резерфорд не имел со всем этим ничего общего.       Все в нем — от шрама над верхней губой до твердокаменной преданности делу и людям — было...       — Совершенно, — пробормотала она.       Каллен поднял голову.       — Простите?       Шахматная пешка, зажатая в его пальцах, покачивалась в такт легкому движению. Между бровей залегла морщинка.       — Совершенно неожиданный ход, — исправилась Аста.       Он тихо хмыкнул что-то себе под нос — мягкий, восхитительный звук — и Аста подумала, что за этой доской ее и похоронят. Она была абсолютно безнадежна.       Ей хотелось с ним заговорить. Может быть, расспросить о сестре или о том, как он жил все эти годы до Иквизиции, узнать, что он любит есть, а что вызывает в нем отвращение. И в то же время Аста понимала, что эти вопросы слишком личные и слишком внезапные для простой игры.       — Нам нужно почаще вот так встречаться, — все-таки сказала она.       Каллен удивленно взглянул на нее и осторожно улыбнулся. Улыбка была скупая, мимолетная, но все равно красивая.       — Да, вы правы.       Она права.       Аста приготовилась к молчаливому продолжению партии, но Каллен неожиданно ее удивил:       — Мне кажется, или это первый раз, когда мы проводим время без обсуждения дел Инквизиции?       Она столкнула его пешку своей ладьей и спокойно улыбнулась.       — Не могу сказать, что у нас было много возможностей.       На какое-то время вновь стало тихо. Аста разглядывала листву плюща, обвивающего ближнюю колонну, и думала о том, что уже давно не чувствовала себя так мирно.       — Полагаю, эта партия ваша.       Он даже потягивался красиво, с силой сжимая ладонями предплечья. Невозможно.       Трепет перед красотой Асте не мешал. Не мешал выполнять свою работу, то есть: деловая жилка в ней тоже была. Дела Инквизиции оставались делами Инквизиции и стояли выше всего остального.       И все-таки... Все-таки Аста любила красоту.       Ее собственная внешность была... сносной. Для гномки, которая всю жизнь провела на поверхности, выколачивая деньги из должников, она считалась вполне обычной, без особых изысков. Возможно, какой-то наземник однажды мог бы назвать ее по-своему приятной, но Аста всегда знала, что внешний лоск и все, что обычно нравилось другим красивым людям, — не ее сильная сторона.       — Душа моя, — сказала мадам де Фер, — но это же абсурдно.       Аста отложила в сторону перо и пергамент.       Снаружи было солнечно, и безумно хотелось выйти в сад или достать новый чайный сервиз, но приглашение на бал-маскарад само на себя ответить не могло.       — Что именно, мадам?       — Ваше нежелание танцевать.       Аста вздохнула.       — Мадам, если вы до сих пор не заметили: я гном.       Вивьен покачала головой.       — Дорогуша, одобрение двора дорого стоит, и самый простой способ его получить — принять участие в его маленьких развлечениях. Говорю это для вашего же блага.       Строчки благодарности, придуманные для ответа, сами собой испарились из головы. Аста попыталась ухватить мысль за ускользающий хвост, но ничего не вышло.       — Жозефина примет или Дориан как члены Инквизиции. Этого вполне достаточно.       Аста подумала, что еще немного — и она физически почувствует направленное на нее любопытство, смешанное с легким неодобрением. В своих решениях Вивьен была безапелляционна и непоколебима, как вросший в землю валун: даже если захочешь, не сдвинешь.       — Конечно, — согласилась Вивьен, и Аста ошибочно решила, что разговор на этом окончен. — Однако Орлею любопытен именно Инквизитор.       Разумеется, Орлею был любопытен Инквизитор, но Аста также знала, что при всем желании на балу не найдется никого, кто мог бы составить ей пару, не опасаясь выглядеть нелепо. Интересно, каково это: дышать своему партнеру в пупок?       — Я не умею танцевать, мадам, — сказала она, надеясь, что этого будет достаточно. — Нас этому не учили, к тому же...       Она подняла ладонь.       — К тому же, у меня нет никакого желания выставлять себя на потеху перед орлейской аристократией. При всем уважении к Игре.       Вивьен поднялась с маленького диванчика, который Аста в свое время попросила принести специально для гостей. Полы ее мантии заскользили по обшивке, как юркие белые змейки.       — Я вижу, что мне вас не переубедить, и нахожу этот факт крайне прискорбным.       Аста улыбнулась: иногда она тоже могла быть очень и очень упрямой.       — У меня хорошие учителя.       Вивьен хмыкнула.       — Хочу добавить, что погода сегодня замечательная, и будет обидно провести весь день за столом. Я собираюсь спуститься в сад и выпить там чаю, надеюсь на вашу компанию.       Временами Аста задумывалась, не читает ли Вивьен мысли.       Она помнила самые первые дни в Скайхолде, когда они все только-только притирались друг к другу, ничего толком не зная. Сейчас она с закрытыми глазами могла выбрать любимую брошку Жозефины, узнать запах чая мадам де Фер и, как минимум, имела представление о трех последних книгах из библиотеки Дориана. Получалось это как-то само собой.       Один из первых разговоров с Калленом Аста тоже помнила. Он состоялся там же, рядом с тренировочными площадками.       В своем массивном доспехе, с торчащими тут и там шерстинками, Каллен почему-то напоминал Асте не льва, вопреки расхожему мнению, а мать-медведицу. Гонял новобранцев он точно так же: сурово и беспощадно, но это было для их же блага. А, может, немного и для него самого.       Чтобы никому потом не пришлось собирать трупы, лежащие на поле боя, и вносить их имена в списки.       Аста подошла со стороны, тихо, но Каллен все равно безошибочно угадал ее присутствие.       — К нам присоединилось очень много новобранцев, — сказал он, не дожидаясь, пока Аста заговорит. — Правда, так эффектно, как вы, все равно никто не появился.       Ей это сразу понравилось: бессознательные шпильки сарказма, прячущиеся за солдатской выправкой. Главный военный советник Инквизиции выглядел очень серьезным, но Аста мгновенно подумала о том, что полностью серьезный человек не может отпускать такие реплики.        — Не могу сказать, что я старалась произвести впечатление.       Разговаривать с ним ей тоже понравилось: у Каллена было приятное чистое лицо, пусть и тронутое морщинами и усталостью. Красивое. И даже слегка нависающие брови и шрам ничуть его не портили, скорее, наоборот. Аста почувствовала, что еще немного — и ей придется тщательно обдумывать все, что она говорит.       Второй разговор окончательно убедил ее в этом. Аста не знала, замечал Каллен или нет, но, отвечая на вопросы, он иногда негромко посмеивался, и, когда это произошло впервые, она поняла: лед тронулся. Может быть, только с ее стороны, но неожиданно ей стало интересно узнать как можно больше.       Было удивительно слышать о том, что в свое время Каллен, оказывается, был примерным студентом. Тянулся к знаниям. Действительно хотел стать тем, кем ему заведовала Церковь.       Эти маленькие мелочи в итоге и привели к тому, к чему привели.       — У вас... никого не осталось? В Киркволле, я имею в виду.       Лязг мечей и гул голосов мешали разговаривать, поэтому приходилось их перекрикивать.       — Нет. Моя семья из Ферелдена, а в Киркволле, боюсь, друзей у меня было немного.       Каллен, очевидно, не понял, что она имела в виду. Аста давно заметила эту его неловкую недогадливость в том, что касалось намеков. И находила ее очаровательной.       — И там не было никого особенного?       Видимо, он все же понял, что именно Аста пыталась узнать, потому что его голос неожиданно упал, став не в пример тише. Перчатки на руках, стиснутых в замок, как будто в полумолитвенном жесте, звякнули. Неужели смутился?       — Не могу... — Каллен прокашлялся. — Не могу сказать, что кого-то искал. Честно говоря, в то время из меня вышла бы плохая компания.       Почему-то Аста ему поверила.       — А сейчас, — начала она, думая о том, что тут либо все, либо ничего, — компания хорошая?       Все как будто смолкло. Даже шум тренировочного поединка отошел на другой план. Аста пинала лежащий на земле камушек и ждала, давая Каллену собраться с мыслями: по тому, как тот резко замолчал, стало ясно, что ему это нужно.       Взгляд она подняла, когда молчание затянулось.       — Я...       «Ну вот, — подумала Аста. — Вот и оно».       — Если вдруг своими действиями я заставил вас думать, что...       Каллен потер шею нервным движением и принялся всматриваться в происходящее на плацу так пристально, словно там решалась судьба всего Тедаса.       Наконец он прокашлялся.       — Сейчас, когда вокруг так много обязанностей, я хочу надеяться на вашу дружбу, но большего предложить не могу.       Видно было, что ему неловко. Она — Аста — поставила его в неловкое положение своим вопросом. Аста вздохнула.       — Я понимаю, что вы пытаетесь сказать.       Все было прозрачно, как горный ручей.       — Мне приятно, что вы уважаете меня настолько, чтобы в перспективе рассматривать как друга.       И все.       Больше они к этому не возвращались.       Иногда на красоту только и можно было, что смотреть.       Как оказалось, отвращение в Каллене вызывала концепция зависимости.       Когда после разговора с мадам де Фер Аста зашла к нему в кабинет, вид его сгорбленной спины и уставшего лица сказал, что это надолго.       — Отчеты, я так понимаю, стоит отложить.       Каллен закрыл лежащую перед ним на столе коробочку — Аста так и не поняла, что именно было внутри, — и выпрямился, словно сдаваясь.       Следующие полчаса он рассказывал про лириум. Наверное, за всю свою жизнь Аста не смогла бы узнать так много, как из этого монолога.       — То есть, ты больше его не принимаешь? — заключила она под конец.       Каллен покачал головой.       — Нет.       «Почему?» — хотела спросить она, но потом увидела его стиснутые в кулаки ладони, нервную морщинку между бровей и то, как он смотрел на эту злосчастную коробочку. А смотрел Каллен так, будто то, что там лежало, было одновременно его самым большим искушением и предметом самых больших опасений.       — Ты будешь в порядке?       Это ей все-таки знать хотелось.       — Я...       Каллен, похоже, и сам не знал, но что-то в его позе и поджатых губах выдавало постепенно растущую решимость. Аста подумала, что ее одобрение, в общем-то, и не требовалось, но было приятно, что он решил поставить ее в известность.       «Как лидера Инквизиции», — напомнила она себе.       — Я больше не хочу быть привязанным ни к Ордену, ни к той жизни.       Каллен наконец посмотрел ей в глаза, чуть ли не в первый раз за весь разговор, и Аста окончательно убедилась в том, что он все для себя решил. В самом деле, если кто-то уже месяц как слез с лириума, разве это не говорит об очевидном?       — Но я не собираюсь ставить под удар Инквизицию. Подумал, что тебе нужно знать.       Иногда Аста удивлялась тому, как один человек способен принимать настолько взвешенные и зрелые решения и смущаться при расспросах о храмовничьих обетах. А еще она только сейчас заметила, что с середины разговора они как-то незаметно для себя отбросили титулы и вежливые обращения и перешли на «ты». Никакого «вы», «вас», «Инквизитор». И это было... просто чудесно.       — Хорошо, — сказала она. — Спасибо, что рассказал.       Каллен взъерошил рукой волосы, и без того кучерявые.       — Спасибо.       На мгновение он замешкался.       «Не надо, — подумала Аста. — Не говори».       — Спасибо, Инквизитор.       Удивительно. Она стала символом многотысячной организации, практически стояла в ее главе, но некоторые вещи так и остались недосягаемыми.       Однажды от кого-то Аста услышала, что демоны скрываются в деталях. Тогда было неясно, что это значит, но со временем она поняла.       Демоны действительно скрывались в деталях, самых незначительных, вроде того, как некоторые старались не смотреть ей в глаза или потирали ладонь после рукопожатий. Словно взгляды должны были обжигать, а прикосновения обращать в камень. Постепенно в Асте развилась та наблюдательность, которая позволила ей замечать многие мелочи вроде нервозности, скрытой в сомкнутых на ручках кресла пальцах.       Это были те детали, которые помогли Асте дожить до своего возраста и просто складывать происходящее в общую картинку.       Она могла заметить Крэма, смотрящего вслед официантке, или красноречивые взгляды, которые Железный Бык посылал Дориану, — нельзя сказать, впрочем, что тот их скрывал, — но в отношении того, что касалось себя, Аста была бесчувственна и глуха, как пробка.       Сколько бы она не смотрела на красоту, она не видела там ничего: ни малейшего намека на заинтересованность из раза в раз. Только потом Аста поняла, что красоте, к сожалению, не было до нее никакого дела.       Она как будто выпадала из миропорядка, в котором такие люди, как Каллен, например, могли посмотреть на нее так, как Аста хотела бы, чтобы на нее смотрели.       Иногда она думала: а не слишком ли многого она хочет? Каждому свое, в конце концов: кому-то выбивать деньги из несчастливцев, купаясь в пыли городов Вольной Марки, а кому-то — всю жизнь смотреть на красоту и только.       Так странно. Аста не была глупа или совсем уже дурна на вид, но, похоже, чего-то ей вечно не хватало. Как будто Камень, в отместку за то, что Кадаш в свое время отказались от его милости, высек на ней метку: «не достаточно».       Постепенно Аста привыкла об этом не думать. Нет смысла размышлять о своей ноге, безымянном пальце или еще чем-то, что просто является данностью.       Ее данностью было из раза в раз спускаться на землю и понимать, что Каллен, наверное, охотнее заинтересовался бы кем-то повыше и более длинноногим. Эльфийкой, может быть. Или человеком.       И ничего такого в этом не было.       Просто так обстояли дела.       — Играть? — переспросила Мариден. — Вы хотите научиться играть на лютне?       Аста неловко поерзала на стуле, но все же удержалась от того, чтобы начать нервно озираться.       — Я была бы признательна, если бы вы...       Она неопределенно повела плечом. Из угла, где они сидели, весь «Приют Вестницы» был как на ладони. До Асты долетел обрывок чьего-то жаркого спора и стук ложки о деревянную миску.       — А, конечно.       Мариден придвинулась ближе и, понизив голос, снова спросила:       — Но зачем?       Аста сама хотела бы знать, зачем ей это надо. Зачем ей вдруг понадобилась лютня и, более того, уроки игры. Она проводила взглядом официантку с двумя кружками чего-то и, когда та отошла достаточно далеко, сказала:       — Мне нужно... что-то еще, кроме разрывов в Завесе.       «Отдушина, — подумала Аста. — Мне нужна отдушина, иначе я лопну, как мыльный шарик».       Мариден опустила взгляд в стол и, когда Аста уже решила, что та ей откажет, сказала:       — Хорошо. Когда начнем?       Аста недоверчиво на нее посмотрела.       — Вы согласны?       Улыбка Мариден была похожа на летний бриз: солнечный и свежий.       — Разве это похоже на отказ?       Аста представляла, как она придет в «Приют Вестницы» и попросит Мариден об услуге, как в удивлении поднимутся ее брови и округлится рот, но она понятия не имела, что делать после того, как Мариден согласится.       — И вас не смущают мои руки?       Она опустила на стол свои ладони с короткими пухловатыми пальцами и подстриженными ногтями.       — А что с ними?       Казалось, Мариден действительно не понимала.       — Они же, — Аста запнулась, подбирая слова, — совершенно не изящны.       Вот тут Мариден по-настоящему удивилась, ее левая бровь, будто подведенная угольком, изогнулась в недоумении. Аста почувствовала, как шею заливает пятнистый румянец, переползающий на щеки и лоб.       Какое-то время Мариден молча изучала то ее лицо, то руки, которые Аста усилием воли заставила не дрожать, после чего неожиданно сжала ее ладонь.       Прикосновение было мягким и теплым.       — Леди Инквизитор, — сказала она, — я хочу, чтобы вы хорошо запомнили то, что я сейчас скажу.       Аста кивнула, странно завороженная серьезностью ее тона.       — Не имеет значения, какие у вас ладони: широкие или узкие, длинные или короткие, какие пальцы, какие костяшки или кисти.       Кто-то в отдалении захохотал, громко поставив кружку на стол, но Мариден не обратила на это никакого внимания.       — Музыка, — сказала она, осторожно сжимая ее ладонь, — не ищет избранных. Она, как и все прекрасное на земле, существует для всех, кто может ее увидеть.       Музыка действительно существовала для нее. Каждая задетая струна лютни, которую Аста вскоре купила тайком, издавала звук, и было удивительно, что ее пальцы могли так просто его извлечь.       Так просто.       Надо было всего лишь тронуть струну.       Вечером, встречаясь с Мариден в своих покоях, Аста следила за движением ее ловких пальцев, слушала ее объяснения и думала: если она научится когда-нибудь извлекать мелодию, может ли случиться... может ли случиться так, что красота повернет к ней свое лицо?