Асексуал

Том злится. Ему хочется взять все в свои руки, так сильно, как никогда. Он и раньше ловил себя на странных желаниях, касающихся жизни брата, когда хотелось тупо помочь... нет, не совсем, вернее не только помочь - помощь обычно в случаях равных людей подразумевает советы, а ему хотелось взять все в свои руки, именно что. Решить за. Направить. Прикрыть со спины. Руководить - в каких-то мелких вещах, вроде того, что Билл должен надеть или куда ему не стоит ходить. Или в чем-то более серьезном. Это, слава богу, не касается глубокого внутреннего, на свободу мысли брата его никогда не тянет покушаться, только на что-то физическое и конкретное, но Тому хватает этих ощущений-желаний и так с головой. Его пугает это в себе до отвращения. Они с Биллом жизнь кладут за обретение фрайхайта, а его тянет вот... распоряжаться. Том давит в себе эти порывы, как тараканов. Билл в такие моменты обижается, потому что он, чтобы не ляпнуть лишнего, зажимается и становится угрюмым, как злобный старикан. Если бы Билл знал, что у него в голове творится при этом, если бы он только знал - он бы, наверное, сбежал от Тома и никогда больше и не вспоминал бы про его существование. Потому что ограничивать биллову свободу - это все равно что подписать документы о неприближении к нему. Впрочем, Том, наверное, преувеличивает. Билл бы не сбежал от Тома, все-таки не тот Том человек для него, чтобы сбегать. Но грандиозной истерики уж точно бы не миновать. А как пойдет дальше - черт его знает... Поэтому Том сдерживался, как мог. До сего момента. - Раньше он просто не задумывался об этом вопросе с такой стороны. У Билла редко бывали девчонки, а парней толком не было никогда, хотя в узком кругу он не противился слухам о равенстве своих предпочтений. Том всегда относился в этом смысле к младшему, как к действительно младшему - мол, куда ему, еще рано, он мелкий, он не такой... пока объективное осознание не догнало, наконец: двадцать один год, это не рано, это поздновато даже, к этим годам многие уже отгуляли свою безбашенную тинейджер-юность и остепенились в каких-нибудь "серьезных отношениях". Этого Том совсем не ждет от Билла, он и от себя этого не ждет, но все же... что-то же должно быть? Долгие разговоры проходят впустую, перебор знакомых мальчиков и девочек в качестве кандидатур отметается Биллом сходу, беседы перерастают в ссоры, и Том снова чувствует это тягучее желание взять все в свои руки, решить за Билла, как и с кем ему стоит попробовать еще раз, чуть ли не притащить его насильно к кому-то... впрочем, Том внутренне и сам не понимает, к кому он хочет его тащить. Есть только это густое ощущение внутри, потребность направить. Услышав чуть более резкий и требовательный тон, Билл без разговоров выставляет его из комнаты. - Размолвка, конечно, длится недолго - они долго у близнецов никогда не длятся, и уже спустя пару дней Том снова обнаруживает себя в комнате младшего с попыткой создать атмосферу доверительной интимной беседы. Билл отвечает односложно, на вопросы-утверждения типа "ты же спал тогда с Анджелой" лишь вяло кивает, и тогда Том, наконец, решается задать мучающий его вопрос: - Ну ты хоть дрочишь? Короткий злой взгляд обжигает, и Том мысленно готовится к сковородкам, которые могут сейчас полететь в его голову, как в старые добрые времена. - А ты сам как думаешь? - агрессивно выплевывает Билл. Том чешет в затылке, разгребая жесткие косички. В детстве-то далеком он помнил, что случалось застукать братца, но сейчас... Он не уверен ни в чем. Выражение лица Билла вдруг сменяется на почти робкое, и он произносит, не дождавшись ответа: - Да. Конечно, да. Я не больной. Том думает еще несколько секунд, прежде чем его озаряет: - А на что ты дрочишь? Похоже, быть выгнанным из комнаты посреди разговора скоро войдет у него в привычку. На этот раз, смотря на темно-рыжее дерево захлопнувшейся двери номера, Том чувствует иррациональное желание вышибить эту дверь и - заставить его себя слушать. Очередной припадок "господства", как он называет это внутри себя, ужасает его и заставляет отправиться к Георгу в поисках крепкого. - Пока он пьян, его так и тянет подняться и отправиться к Биллу, но что-то внутри все удерживает его, и в конце концов он проваливается в предсонное состояние, умостившись на неудобном коротком диване в номере Джорджа. В полузабытьи, пока он плывет по морю алкогольной качки, его голову все не отпускают тяжелые, путаные мысли, и ему кажется, что дело не только в том, что Биллу некого трахать, что он, Том, не может успокоиться - не поэтому вовсе. Конечно, не поэтому. Тянет помочь не потому, что у Билла отвалится член от воздержания, а от мучительного сознания, что брат - нецелый, недополненный, что ему не хватает чего-то, что ему срочно нужно отыскать подпорку, чтобы не сломался, потому что он качается и гнется на ветру, пусть и только внутри, и этого никто не видит, только он, Том, видит, что его брату нужно что-то, и что он упорно отбрыкивается, может быть, неспроста... но сон смаривает Тома, и к Биллу в комнату он так и не попадает. - Поэтому когда в следующий раз в разговоре с Биллом его захлестывает адреналин, причина этому - не спиртное. Это собственные, чистые, как концентрированная кислота, эмоции, они заставляют повышать голос почти в неистовстве, с жадным и болезненным удовольствием глядя на расширившиеся зрачки брата, заставляют прижимать его к постели, держать за руки, чтобы не вырывался, заставляют... заставлять. Заставлять слушать себя, отвечать себе, подчиняться - себе. Внутренний зверь оказывается на свободе, его не приручить теперь, в задворки сознания уже стучится мысль о том, что это может оказаться концом всего, всему. - Да что ты пристал ко мне?! - кричит Билл, вырываясь. - Урод! Займись своими делами, отвали от меня! У Тома стучит в висках. Рот Билла кривится, и ему хочется смять эти губы, чтобы они замолчали и чтобы хозяин их перестал отбрыкиваться и послушался бы его, наконец. - Что ты хочешь от меня? - Билл сбавляет обороты и перестает выдираться. Он устал, его физическая подготовка оставляет желать лучшего, и теперь его ребра так и вздымаются, а на щеках выступила алая краска. - Я не хочу, чтобы ты жил, как монах, - бормочет Том, сам едва соображая, что говорит, - я не могу тебе этого позволить, слышишь? - Почему ты мне указываешь? - вновь начинает кричать Билл, - это не твое дело! Том отпускает одно запястье Билла и переключается на его шею. Большой палец упирается у ямочку под кадыком. Не надавливая - контролируя. Билл, слабо вскрикнув, хватается освободившейся ладонью за его руку. Но карты в руках у Тома. - Так на что ты... - почему-то грубые формулировки сейчас не идут Тому на язык, - объясни мне, что тебе нужно. Я помогу тебе. Я все сделаю для тебя, - мягкость слов контрастирует с силой, с которой он сжимает ногами ноги Билла и держит его руку. Билл со стоном выдыхает и прикрывает глаза. И в его новом выражении лица Том сейчас не находит ни злости, ни отторжения. Том замирает. Он всегда считал, что его внутренняя потребность контролировать - зло. Похоже, что в некотором роде он ошибался. - Они близнецы. Поэтому когда один понял, то понял сразу и тот, другой, что первый понял, и так до бесконечности - понялчтопонял, понялчтопонял... круг замыкается и пускается по новой. Они близнецы. Поэтому не стесняются таких моментов. И вслед остается только доосмыслить, что именно понял, какую волну словил. - -У тебя стоит, - говорит Том. Билл дергается, сощуривается, открывает рот, чтобы что-то сказать, но Том, не отпуская его левой руки, отпускает шею и настойчиво прикладывает ладонь к тем самым губам, что только что хотелось смять, - это не вопрос. Билл под ним жаркий, как печка. Он сейчас весь - ожидание, натянутая струна. Тому нужно лишь угадать мотив, не ошибиться, не взять на нем неправильную ноту. Том прислушивается к себе, к Биллу, к ним обоим. Вязкое общее разлито между их сознаниями, как почти осязаемая субстанция. Тому всегда было легко в нем, как в азбуке, но после двадцати четырех страниц в ней вдруг открылась двадцать пятая, с неведомой буквой, и теперь ее нужно прочесть верно. Он нащупывает привычными пальцами пуговицу узких джинс и расстегивает ее. Билл закрывает глаза. - Смотри на меня. Губы под его ладонью шевелятся, и Том отнимает ее, вглядываясь в брата. - Мне страшно, Том. Сердце надламывает от нежности. От печали. От осознания собственной безграничной потребности заботиться. - Не бойся ничего. Билл мечется между страхом и желанием. Ему стыдно сейчас, неловко. Перед фотографами он принимает самые провокационные позы. На вопросы интервьюеров может ответить и развязной пошлостью. Да что там интервьюеры, даже Георг порой краснеет от его двусмысленных шуток (употребленных часто совсем не к месту). Но сейчас, когда вокруг нет ни фотокамер, ни чужих глаз, он зажимается, точно устрица, пытаясь спрятаться и одновременно надеясь отчаянно, что спрятаться ему не дадут. Том почти уже просовывает руку в тесные штаны, как вдруг его осеняет. Не время сейчас спрашивать, но... - Это я, или... - он кивает на зажатое его рукой, точно в тисках, запястье над головой Билла, - это? Билл облизывает пересохшие губы. Он принимает эстафету, на мгновения играя решающую роль в происходящем. - Оба. Том кивает, примериваясь к новой, открывшей перед ним реальности. Что ж. Твердая, слегка упругая плоть уже покраснела и увлажнилась. Он перебирает ее пальцами уверенно, как свое (но оно и есть - его), чувствуя сразу все, купаясь в ощущениях - свои силу и легкость, биллову покорность и отдачу, свою нужность, билловы смятение и удовольствие, свое собственное возбуждение и возбуждение брата. Он меняет руку - левой неудобно, и Билл сам закидывает обе руки за голову в молчаливом приглашении. Левая рука стискивает скрещенные запястья, правая берется за ее брошенное дело внизу. Билл стонет - и отпускает, наконец-то, себя целиком. - - Хочешь это? Это? Это? - Билл смотрит на экран ноутбука широкими глазами. - Это просто смешно, - он тыкает в один из предлагаемых предметов на веселеньком розовом фоне, - в этом я задохнусь, а этот... этот порвет меня надвое. - Предлагаешь, чтобы я выбрал сам? - Том, - Билл тыкается ему в шею носом, обнимая обеими руками, перегнувшись через ручки обоих кресел, - выбирай, что хочешь. Ты лучше меня знаешь, что мне годится. - Это правда. - Я знаю только про одно, что точно... знаю, что мне годишься ты. - Как романтично, боже! Я сейчас упаду с кресла. - А я сейчас укушу тебя. - Давай, - Том подставляет шею, - у тебя решительности не хватит. Билл с чувством кусает теплую кожу. - Аййй... идиот! Я тебя... Билл резво отпрыгивает, пытаясь добраться до двери. Но сильные руки ловят его в бескомпромиссный захват и швыряют на кровать. Секунда - и Том уже нависает над ним в привычной позе, зажав его руки и тут же чувствуя реакцию на это. - Кто-то еще жаловался на свою асексуальность. - Я не... ах! Я не жаловался. - Я сейчас трахну тебя, - предупреждает Том, расстегивая для начала свои собственные штаны. - Я не дам. - Интересно будет посмотреть, как ты попробуешь. - Не дам, и все. - Замок поставишь? - Понадобиться, так и замок... ах... поставлю. Суть произносимых слов не важна. Они много играют, но когда дело доходит до важных вещей, оба всегда становятся серьезны. Так и сейчас, Билл, доведенный до края поерзываниями Тома между своих ног, сдвигает брови и прислушивается к себе. К Тому. К ним обоим. В данный момент это почти одно и то же. - В следующий раз я привяжу тебя, - жарко шепчет Том прямо в ухо. У Билла закатываются глаза от удовольствия, и отвечать он уже не может.