Неоновая комната

Здесь везде душно и жарко, как в нутре быка Фаларида. Салка топчется на одном месте, ее толкают пьяные тела. Она настолько не в себе, что не может найти в себе силы, чтобы выбраться из амальгамы человеческих организмов. Если бы кто-то из знакомых не схватил бы ее за руку и не затянул в неоновую комнату, она бы так и стояла в толпе. Или упала бы. И лежала. Пока ее не затоптали бы массивные подошвы грубых ботинок. Или тонкие шпильки не проткнули бы грудь насквозь. Впрочем, наверное, ей было слишком плевать. Она даже не может узнать личности своего спасителя. Голос, да и общий образ - знакомый. Только вот система воспоминаний дает сбои. Возможно, если бы Салка постаралась, то у нее бы получилось отрыть в закромах разума не чуждое имя. Но ей, наверное, было слишком плевать. Лицо приближается к ней почти вплотную, а она все еще не видит за ним человека. Будто он спрятался за маской. А все происходящие – обыкновенная сценка в дешевом театре. Салка если не смеется, то улыбается от этой своей мысли. Достает из кармана широких штанов пачку сигарет. Смотрит внутрь – черт, последняя. Поэтому бесстыдно бросает пустую упаковку прямо на пол, после того, как та самая, последняя, оказывается зажата между ее губами. Пытается прикурить, но зажигалка не слушается. В этом деле ей опять помогает знакомый. Вернее, знакомая. Салка наконец-то смогла определить пол. Она вдыхает и выдыхает. Говно, ненавижу ягодную кнопку. - Ты что-то употребляла? - А где Клеменс? Последнее, что буквально выжал из себя больной мозг. Где мой любимый? - Поверь, если он увидит тебя в таком состоянии, то не обрадуется. - Мне все равно. Он что, в конце концов, не любит меня? Так должен любить любой… мама так говорила. Знакомая незнакомка вздыхает так, будто не может что-то объяснить глупому ребенку. Салку эта высокомерность вымораживает: - Ты нормально сказать не можешь, что ли? - Да не знаю я, где он. Плохо, что нет Йоханны. Она-то настоящая подруга, точно бы помогла. Не читала бы лекции и не вздыхала бы так противно. - А Йоханна где? - Ты бредишь уже? Ты сама же говорила, что она не пришла, потому что у нее дела там какие-то. Точно. Она тут одна. Вот теперь все. Истерика встала шипастым комом в горле. Порывающиеся крики драли глотку, как Салке казалось, почти физически. По щекам потекли горячие слезы, которые она безуспешно пыталась смахнуть руками. Вот теперь все. Точно все. Она одна. Совсем одна. - Эй, ты чего? Знакомая нежно берет ее руки, пытаясь успокоить. Салка в истерии наотмашь бьет ее по лицу, не поднимая взгляда. Непотушенная сигарета падает на пол. Знакомая болезненно отшатнулась. Из ее носа густым потоком пошла кровь. Она размазала ее по всему лицу, пытаясь стереть запястьем. Салка не ощущает ни вины, ни раскаяния. Только бесконечную злость. Злость на то, что эта девушка была не Йоханной и уж точно не Клеменсом. Злость, потому что она просто не оставила ее в покое. Злость, что собеседница так противно общается. Злость. Злость. Злость. - Ты реально ебнутая или кто?! – возмущается причина гнева, скаля зубы. – Вот поэтому, Салка, тебе нельзя ничего употреблять! Даже алкоголь. Потому что ты ебанутая. Просто на голову обдолбанная блядь. Салка молчит, спрятав лицо в ладонях. Они уже все насквозь мокрые от слез. Девушка ждет, когда та, на ком она недавно выпустила пар, уйдет. Просто оставит ее в покое, полностью удостоверившись в том, что Салка – обдолбанная блядь. Конечно, для пущего эффекта, надо бы было тоже напоследок сказать что-нибудь такое. Емкое. Обидное. Но у Салки на это не было сил. Впрочем, собеседнице и этого хватило, и она, скрипя зубами, убежала в уборную. Теперь Салка совсем одна наедине с неоновой комнатой. Теперь она видит – красный. Синий. Зеленый. Светомузыка расползается по стенам, полу, потолку. Бесконечно вверх и вширь. И она одна среди этого цветастого безумия. Совсем одна. Посредине – она видит лишь благодаря каким-то неземным силам – большой стол с различной выпивкой. Водка то красная, как коньяк, то зеленая, как абсент. Она, шатаясь, доходит до алкоголя и, взяв запримеченную бутылку, валится на пол. Салка пьет из горла и не морщится, совсем не стесняясь, как наедине с Йоханной. Это она-то и научила ее так круто пить. Уже в шестнадцать лет. Вокруг много людей, но ее будто не замечают. Ей нравится такое собственное сравнение с полтергейстом или призраком, наблюдающим за происходящим из своего одинокого угла. Какую-то незнакомую, совсем пьяную даму, слабо сопротивляющуюся, ведут в туалет два крепких мужчины. В другой раз, будь Салка в более адекватном состоянии, она бы вступилась за нее. Но сейчас ей было абсолютно ровно. Даже если бы ее саму насиловали. Теперь, когда ей кажется, что она осталась совсем одна, ей абсолютно плевать на свою честь. Я уже не как человек. Предмет интерьера. Тупое тело в омуте алкогольного и наркотического токсикоза. Бери – не хочу. Хотя кто, конечно, хочет такую проблему на свою голову. Я сама не хотела бы. Она бы поревела еще, но голова невыносимо болела. Она поднимается с холодного пола, пустая бутылка выскальзывает из ее рук. Осколки с треском разлетелись по сторонам. Теперь лежат там, скалят острые бока и отражают глянцевым покрытием цветастые огоньки. Тошнит. Невыносимо тошнит. Она заходит в женский туалет. Через стенку слышны стоны той самой тройки. Прекрасная мелодия. До рвотных позывов. Ласкает слух. И душу. Будто тело очищается (от желчи и остатков обеда), а вместе с ним и разум. Если бы все было так просто. Салка склонилась над белоснежным толчком, рассматривая в нем, наверное, свою истинную вечную икону. Желудок прочищен, а мысли – нет. Я такая конченая. Она так и стоит на коленях какое-то время. Она не нашла в себе сил подняться, но и окончательно свалиться на пол не позволяла совесть. Она же не совсем угашенная. Наверное. Ее кто-то ставит на ноги, подхватив под подмышки. Она чувствует рельеф рук и знакомый запах. Родной. Клеменс. Мой любимый. Она разворачивается и видит обеспокоенное милое лицо. Тут же кидается целовать его: щеки, губы, лоб, нос. Он тут. Тут. И она не одна. Не наедине с неоновой комнатой. - Где ты был? Салка уже почти висит на нем – ноги подгинаются. То ли от пьянства, то ли от счастья. Или сразу всего вместе. - С друзьями. Мне Киара позвонила, сказала, что ты в состоянии… Он не успел договорить, как Салка тут же выпрямилась и ровно встала на ноги. Равновесие держать было невыносимо тяжело, но у нее пока что получалось. - Я в порядке. Просто… - ей хотелось смеяться, смеяться до рези в животе, смеяться, пока ее опять не вырвет. Теперь она да – в порядке. Теперь все хорошо. Ведь он рядом. - Зачем ты ударила ее? Не были бы мы в приятельских отношениях, все бы могло сложиться хуже. - Я случайно, - врет, конечно. Клеменс и сам это понял. - Пойдем домой. Я вызвал такси. Он взял ее за руку и повел к выходу, но Салка тут же споткнулась, и чуть было не упала. Она обвила шею Клема руками, молча просясь на руки. Он устало вдохнул (не противно, как Киара), но все же подхватил ее, неся через зал. Салка довольно уткнулась носом в его шею, изредка целуя ее и нижнюю скулу. Мое, мое, мое. Мое. Пока они едут в такси, она лежит на нем, утыкаясь ему в плечо и зацеловывая его же. На душе тепло и хорошо, но будто недостаточно. Недостаточно много. Чего? Она смотрит на любимого и понимает – да, его. На фоне радости от близости с Клеменсом, цепкими лапами хватается за разум неясный испуг. И паника. Будто он сейчас уйдет. Салку не покидает это ощущение до конца всей поездки. Мимо в окнах автомобиля мигали яркие огни домов и круглосуточных магазинов. И он тут же. Неон. Выжигает глаза и здравые мысли. Она закрывает глаза, лишь бы не видеть его – тошнотворно-кислотного. Но не помогает. Внутри клокочет без умолку потайное, страшное, безобразное, беззубое. Резко вспыхивающие и тут же потухающие – как тот самый ненавистный неон. Голова кружится от смеси тошнотворности и счастья. И всего остального. Как только они заходят домой, она цепляется за Клеменса, боясь, что он уйдет. Неважно куда – обратно к друзьям или в другую комнату. Страшно. - А кто там с тобой был? – спрашивает, чтобы затормозить его, пока тащит до спальни. - Матт там. Ну и общие знакомые. Ничего такого. От имени его двоюродного брата внутренняя злость забилась сильнее. Она помнит диалог между ним и Клеменсом, который она прочитала, когда выкрала телефон у любимого. Брат писал что-то про то, что это нездоровые отношения, и что Салка больная (навсюголовуобдолбаннаяблядь), что ей лечиться надо. Вообще, Маттиас ей никогда не нравился, потому что всегда смотрел на нее, как на больную или ребенка, которому что-то не получается объяснить. Все так на нее смотрели, кроме Йоханны и Клеменса. А Маттиас как-то особенно зло. А после этой переписки, она вообще поклялась, что вырвет ему глаза, если увидит. Прямо так и написала ему со своей страницы в мессенджере. Он еще и проигнорировал это сообщение тогда, мудак. Но Клеменсу, судя по всему, не сказал. Интересно, почему? - А вообще, это я вопросы должен задавать, разве нет? – иногда Клем все-таки проявлял какую-никакую настойчивость, но выходило у него из кожи вон плохо. - Ох, милый, я так уста-а-ала. Серьезно. На серьезные темы поговорим завтра. Она закрывает дверь в спальню и открывает комод, доставая оттуда длинную веревку. Сегодня я хочу тебя всего. Всего. - Салка, может, не стоит? – тяжело шепчет Клеменс, когда она бросает его на кровать и наклоняется над ним. - Нет, - отвечает, завязывая узел на его запястье, - хочу сейчас. Салка уверена, что будь Клем трезвым (сам он тоже был подвыпившим), то не так легко бы поддавался ее желаниям. Ну а пока он тоже пьян – нужно наслаждаться и манипулировать. Она привязывает его руки к решетке на спинке кровати. Целует шею, кусает, спускается ниже. Каждая жилка на его теле напряглась, и каждую хочется попробовать на зуб. Клеменс грызет губы, тихо постанывая. Он никогда не умел сдерживаться. Но Салка любит все эти грязные вздохи и стоны, любит до стиснутых зубов и жара внизу живота. Она отрывается на секунду от размякшего тела и рассматривает сверху. Лежит, такой красивый, как Иисус Христос на распятье, с закрытыми глазами и блаженным выражением лица. До дрожи хочется видеть больше. Но чего она еще не видела? Чего я еще не видела? Она бесконечно задается этим вопросом, пытается выжать из Клеменса все, что может, но чувство не пропадает. Голодное и страшное чудовище жаждет сильного чувства, куда сильнее эмоций от привычного взаимодействия. Здравой части ее страшно, до жути страшно, пока монстр грызет тело любимого до лиловых и багровых пятен, до липкой, металлической на вкус, крови. Клеменс кричит, просит остановиться, но монстр непоколебим. Ой, да боже, сладкий, если бы ты хотел, чтобы это прекратилось, смог бы распустить слабый жгут. Не притворяйся. Тебе нравится. Я выражу всю свою любовь. Ты же сам хочешь посмотреть, на что я способна, да? Салка даже не помнит, как в ее руках оказался нож, наточенный до состояния скальпеля (почему он уже лежал в комоде? почемупочемупочему?). Или это и был скальпель (что за бред, откуда он у тебя?)? Она плохо различала объекты, рассудок помутнился. Она замирает, занося первый удар. Боже, прекрати, пожалуйста, прекрати, еще не поздно остановится, прекратипрекрапрекратипрекрати. Адекватная маленькая Салка, думающая о будущем и последствиях, билась в груди. Но ломаные пальцы-ветки монстра-чудовища наглухо сковали разум. Большое злобное эго хотело б о л ь ш е. Салка не в силах ослушаться его непреклонного тона. Она склоняется над лицом Клеменса и целует, углубляясь так сильно, как только может, до сбившегося дыхания. Рука замирает над грудью, но тут же бьет, секунда – и нож входит в тело так же легко, как член в недевственное лоно. Мерзкий звук, похожий на лязг металлических труб – удар пришелся на ребро. Клеменс пытается закричать, но чужой рот проник слишком глубоко, разве что не в глотку, поэтому кусает Салку за язык от страшной боли. Девушка отстраняется от неожиданности, но успевает перекрыть рот возлюбленного ладонью. Перекрыть – слабо сказано, она сжала его челюсть так, будто намеревалась вырвать нижнюю часть лица. Сглатывает собственную кровь. Горькая. Глаза напротив – голубые и чистые от слез, смотрят то ли зло, то ли испуганно. Но видно, что тоже любят. Нежность пробудилась в сердце, поэтому Салка тихо шепчет: - Я так люблю тебя. Так люблю, что хочу жить внутри тебя. Так люблю, что растерзаю тебя на кусочки. Салка хватается за рукоятку ножа и прокручивает до хруста, вдавливая орудие глубже в податливое мясо. Об руку, сжимающую рот Клеменса, бьются зубы и десна. Ладонь уже вся искусана – до крови и голых мышц, но Салка игнорирует боль. Это уже не так важно. И не так больно. - Расслабься, сладкий. Она распарывает ножом грудную клетку. Одно аккуратное движение руки вверх – и рана разрослась в длину. Все равно мало. Салка наконец открывает его рот, позволяя кричать. И Клеменс действительно кричит – оглушающее и болезненно. Это крик не был сравним ни с чем более. Он кричал, как ребенок, только что появившийся на свет. Как новое тело на скотобойне, которое сейчас порубят на мясо. Она хватается руками за края раны и раскручивает ее в стороны. Крики становятся тише и сиплее – он, похоже, сорвал голос. Салка никогда прежде не подозревала в себе такой страшной силы, способной оголить ребра. Но вот они перед ней – белые прутья, образовывающие надежную клетку для сердца и легких. От этой картины в ней просыпается неясное возбуждение, липкое и тягучее, как мед. Любить Клеменса – дело крайне ответственное. И Салка думает, что никто другой не справился бы с ним так же хорошо, как она. Смотрит на зубья ребер – внутри его сердце. Сердце, которое пульсирует и живет для нее. Какая там перекачка крови для функционирования организма. Весь организм Клеменса принадлежит Салке и ее неожиданно сильным рукам. Салка – ты дура. Он умретумретумрет. И ты за ним же. Идиотка. Здравый голос в голове неожиданно стал громче монстра. Она смотрит, наконец, на все трезвыми глазами. Ее охватывает первобытный ужас. Она смотрит на свои руки в липкой темно-бардовой субстанции, на фоне которой кожа стала совсем молочно-белой. Салка смотрит и не может осознать, что это ее руки. Что они это все натворили. Что они распороли грудь самого близкого человека, что они сломали ее жизнь. Она смотрит на Клеменса и плачет. Тот был жив, но слабо соображал из-за болевого шока и кровопотери. Глаза его закатились, а дышал он медленно и глубоко, будто бы засыпал. Киара была права. Что она обдолбанная блядь. И Маттиас был прав. Что она больная на голову. - Прости, прости меня, любимый, - шепчет она сквозь слезы, не решаясь его поцеловать. - Убей меня уже… - сипит Клеменс, вкладывая в эти слова все последние силы. Салка чувствует себя самым отвратительным человеком на Земле. В галактике. Во Вселенной. Прекращай ныть. Закончи, блять, начатое. Он же мучается. Салка уже не знает, кто говорит. Наверное, обе сущности смешались в ней, превратившись в один мерзкий голодный рот. Она в ужасной злости на саму себя бьется о грудину, скрепляющую две половины клетки между собой. Бьется до расколоченных костяшек. Бьется до отвратительно треска и слабого сдавленного крика. Она раздирает ее ногтями, пока те не вырываются, цепляясь за острые грани перелома. На кончиках ее пальцев оголяется нежное, наполненное нервами, мясо, но ей плевать и совсем не больно. Когда перегородка была окончательно разломлена, она схватилась за реберные хрящи, раскурочивая их в разные стороны. Это были только лишь кости, но кровь лилась водопадом, не прекращая, будто ее в организме бесконечное множество, а не только лишь шесть литров. В разрезе костей явно читались хитросплетения тканей, похожие на сросшиеся между собой сталагмиты и сталактиты. От этих подробностей неясная страсть сковывала горло, мешая дышать. Она опускается лицом во влажный жир органов и вдыхает запах любимого. Внутри него тепло и приятно, как в утробе матери. Салка не знает, умер он или нет, но когда, наконец, добирается до его сердца зубами, вгрызается и сжимает, как трофей. Оно все побелело от этого. Вырывает, с мерзким хлюпом, перекладывает в руки, трофей покоится на ее ладони. Она бросает сердце на пол, и оно метафизически разбивается вдребезги. Внутри тела бушуют жаркие лавопады. Ее всю трясет, как ударенную электрической молнией. Душа же охладилась. Она берет в руки телефон и набирает номер второго самого дорого человека. - Йоханна? – спрашивает почти ровным голосом. - Салка, в чем дело? Ты видела, который час? - голос подруги совсем сонный. - П… прости. Все дело в том, что я… - Салка закрывает глаза на секунду, потому что хаотичные мазки крови повсюду мешали собраться с мыслями, - хотела сказать, что люблю тебя. Люблю больше всего на свете. - О-окей… - Йоханна недоумевает. - Пожалуйста, передай Маттиасу, что он был прав насчет меня. Сама я не решусь. - Салка, в чем дело? - И вызови полицию ко мне домой. Я так люблю тебя. Сбрасывает, и телефон тут же катится вниз. Теперь все. Теперь точно все. Салка в последний раз одаривает взглядом любимое лицо. Искаженное и обмякшее от прихода Смерти, но все еще самое красивое. Такое, что рядом с его обладателем и умереть не страшно. Знаешь, нас с тобой точно запомнят. И будут писать о нашей любви песни. Она берет в руки нож, которым только что так умело орудовала. Рукоятку трудно удержать из-за телотряски. Салка склоняется над его лицом и, целуя в последний раз замершие губы, кривым, но уверенным движением руки перерезает себе глотку. Салка валится на кровать, рядом с телом Клеменса. Кровь, пульсирующей струей, бьет из шеи, заливая белоснежный тошнотворный потолок. Смотрит по сторонам: галлогеновые зеленые лампочки на стенках, обрамленные брызгами крови. Зеленый. Синий. Фиолетовый. Все так же, как и начиналось. Красный. Фонарики будто вглядываются в ее нутро своими ослепляющими свето-зрачками. Умирать, оказывается, не так уж и страшно – ты просто засыпаешь. А заканчивается все так же, как и начиналось. Она одна. Одна. Совсем одна. Посреди неоновой комнаты.