Корочка от пиццы

Будучи бедным студентом — как и все присутствующие на пятничной пицца-вечеринке — Тэхён не знает меры в еде. Для него ходить половину недели голодным, а в пятницу объесться пиццы — уже дело привычное. В конце концов, как ещё выживать бедным студентам? В эту пятницу всё идёт не по плану. Во-первых, пиццы оказывается больше, чем обычно. Во-вторых, Тэхён переедает (это же касается и остальных). В-третьих, пицца почему-то ещё на столе. — Просто доешьте её уже кто-нибудь, — стонет Намджун, чей черёд был оплачивать пицца-вечеринку. Он откидывается назад в кресле-мешке и, не поднимая головы, рявкает, когда Тэхён тянется за последним куском: — Не ты! — Уберём её в холодильник, — предлагает Хосок, уже целую минуту незаметно от всех убирая со стола. Шансы последнего кусочка пиццы ускользнуть прямо из рук Тэхёна вдруг сильно возрастают. Словно от этого зависит его жизнь, он звучно впивается зубами в несчастное тесто. — Ты пожалеешь, — констатирует Намджун. Вслед звучат ленивые отголоски согласных с ним людей. — Мне неведомо слово «сожаление», — с неожиданно серьёзным настроем произносит Тэхён. Ничто не обязывает его к подобной брутальности, кроме, разве что, его от природы дурашливой натуры. Юнги, наблюдающий за всей драмой с самого лучшего места — дивана — мысленно исправляет «сожаление» на «здравомыслие» и готовится к тому, чем окончится очередной подвиг Тэхёна, параллельно расправляясь с собственным последним кусочком. Между тем, Хосок продолжает уборку. Он собирает салфетки, протирает стол от жирных капель, стёкших с пиццы, убирает крошки — и приходит черёд коробки. Но прежде, чем он успевает её убрать, Тэхён незаметно роняет корочку обратно. После нескольких укусов прыти у него сильно поубавилось, и сожаление не заставило себя долго ждать. План был хорош, на самом деле, даже Юнги не заметил его манёвра. Но платил Намджун. Когда ему приходится тратить деньги, это всегда превращается в подобное: — Доешь, — цедит он, всё также не поднимая голову. То ли у него сверхъестественный слух, то ли он слишком хорошо знает Тэхёна — в любом случае, он легко рушит план донсэна. Привлечённые словами Намджуна, несколько взглядов разной степени осуждения устремляются на стол, прямиком к несчастной корочке. — Но я больше не могу! — отчаянно смотря на хёна, признается Ким, делая круглые умоляющие глаза. Это часто срабатывает с Чонгуком. Иногда работает с Сокджином. Абсолют точно работает на Хосоке и Чимине. Да что уж там, даже Юнги не в силах сказать «нет» жалостливому взгляду и горестному тону Тэхёна. Но Намджун даже не смотрит. Зная своих друзей, Юнги может предположить, что ситуация быстро наберёт обороты. Тэхён — вечный ребёнок, да и Намджун, несмотря на образ строгого и вдумчивого парня, часто ведёт себя не лучше, упрямясь там, где лучше уступить. Слово за слово — их даже не потребуется много — и начнётся ссора. Со вздохом Юнги поднимается с дивана. Ему и свой-то кусок в горло не лезет, не то, что Тэхёна, но выбора нет. — Всё в порядке, — неожиданно встревает Чимин, возникший за спиной у Тэхёна будто бы из ниоткуда. Он тянется за корочкой — ещё тёплой, пышной, чуть золотистой на краях, — и отрывает зубами кусочек. По скромному мнению Юнги, корочки — самая лучшая часть пиццы. Даже когда начинка изобиловала всеми видами мяса — беконом, говядиной, куриным филе, сосисками — наиболее лакомым кусочком оставалась именно корочка: хрустящая снаружи, и безмерно мягкая внутри. Может быть, корочки являются его вторым любимым блюдом после мраморной говядины; если корочки вообще можно назвать блюдом. В конце концов, он обычный человек, любящий быстрые углеводы. Можно сказать, он ими живёт. Во многом ещё музыкой, баскетболом иногда, — сном, конечно же, сном тоже, — а ещё Чимином. Для Чимина, наверное, его сердце бьётся всё же в первую очередь. Хосок утверждает, что дело в его знаке зодиака, Тэхён — что в типе личности, но, так или иначе, они сходятся в том, что их хён слишком ранимый в любви. Если он влюбляется, то отдаётся этому чувству с головой: о своем любимом пишет лирику, ему же посвящая всю музыку и каждую свою победу в конкурсе; даже каждый грёбаный трёхочковый (не то чтобы их легко делать). Юнги прежде по глупости думал, что отдаваться чувству полностью — это прекрасно. Пока не понял, насколько он одинок в этом убеждении. Пока не осознал, насколько сильно при такой отдаче может болеть разбитое сердце. Было бы славно переживать разбитое сердце, как Чонгук — когда тебе отказали, а ты и забыл через неделю, — или как Намджун, когда ты можешь с лёгкостью обрушить свой гнев на того, кого ещё вчера величал похитителем своего сердца. У Юнги так не выходит: он из тех, кто скатывается в ужасную, действительно ужасную депрессию. Последние пару случаев довели его до состояния почти панического страха перед влюблённостью. Сперва с ним порвали в кафе самым нелепым образом: его бывший долго, намёками, ходя вокруг да около пытался донести до него факт разрыва, а затем, не выдержав, случайно объявил об этом во всеуслышание. Потом, сгорая от стыда, смылся. У Юнги денег с собой не было, он, в общем-то, ничего и не заказывал. В итоге ему пришлось вызванивать друзей, и лишь на пятом звонке — спасибо Сокджину — нашёлся тот, кто выручил. Бывший извинился и вернул деньги позже, он не придурок. Юнги в таких не влюбляется. Тем не менее, восемь с половиной месяцев отношений превратились в четыре месяца и одну неделю глубокой печали, три десятка пьяных звонков, пять написанных в стол песен, восемь не в стол, и все они — о разбитом сердце. Последняя его влюблённость досталась его главному (после Чимина, разумеется) болельщику — и он посвятил ему победу в предпоследнем баскетбольном матче, что был у них против другого университета. Публично посвятил, то есть. Болельщик не ответил взаимностью, и так шестимесячная влюбленность, окрыляющая и вдохновляющая, превратилась в трёхмесячную депрессию и четыре песни о разбитом сердце. В Чимина Юнги влюблён три года. Он не раз обещал себе покончить с чувствами к нему — в конце концов, Чимин отличался от других тем, что был ему действительно близким другом — пытался забыть о нём с помощью других романтических увлечений, но всё равно всегда возвращался к своей невероятно отчаянной влюблённости в Пак Чимина. Часто именно так он и лечил свое разбитое сердце. На самом деле он всегда лечил так разбитое сердце. Если между степенью испытываемых чувств и степенью испытываемых страданий от разбитого сердца действительно есть корреляция, то Юнги умрёт, когда Чимин ему откажет. А если он каким-то чудом выживет, то всю дальнейшую жизнь будет писать песни о разбитом сердце. Это он даже почти не драматизирует. Чимин — главная для него поддержка во всех его начинаниях. Чимин — человек, который первым узнаёт о его успехах. Чимин — главный источник смеха в его жизни. Чимин и собутыльник, и извечный партнёр по видеоиграм, и лучший друг. Чимин, на самом деле, причина, по которой у него не получилось ни с одним из бывших. Однако тот факт, что признаваться Чимину в любви он не собирается, вовсе не мешает ему ревновать. Вообще. Это тоже касается самоотдачи. — Мне нравится корочка от пиццы, не беспокойся, — говорит Чимин, и Тэхён улыбается. С одной стороны, Юнги минуту назад и сам без задней мысли собирался доесть за Тэхёном. С другой — это же непрямой поцелуй. — Я уже думал, что если не съем её, хён съест меня, — смеётся Тэ мило. Непрямой поцелуй через еду это всё ещё непрямой поцелуй. Даже круче: это французский непрямой поцелуй. — Тогда за мной тоже доешь, — требует Юнги во всеуслышание. Сокджин и Чонгук аж отлипают от игры, в которую всё это время рубились. Не каждый день можно увидеть, как Юнги отдаёт ту часть пиццы, которая делает её его любимой едой. — Ты не любишь её или просто объелся? — удивляется Чимин, принимая новую корочку от хёна, как только доедает прошлую. Юнги забывает, что надо дать ответ, пока наблюдает за Чимином. Тот медленно откусывает от корочки, смакуя каждую секунду. Сыр, которым была начинена корочка, нитью тянется от теста к его губам, блестящим от соуса и слюны. Юнги думал успокоить неприятный зуд ревности, но при виде этого в нём неожиданно появляется иного рода зуд. Ощущая прилив жара в щеках, он не может не задаваться про себя вопросом, что такого сексуального он находит в этом невинном действии. Почему что-то настолько нелепое будоражит до сладкого трепета во всём теле? — Я её ненавижу, — на выдохе отвечает он Чимину, зачарованно наблюдая за тем, как Чимин откусывает очередной кусок. Если его это заводит, это значит, что у него прямо реально долго не было секса, или что он извращенец? Или всё только потому, что это Чимин? Юнги практически уверен, что последнее. — Хён, — зовёт Чонгук, отрывая Юнги от вида. — Зачем ты заставлял себя её есть, раз ненавидишь? Юнги обычно любит Чонгука за его проницательные вопросы, но сейчас они совершенно не кстати. Он не находит слов долгое время, и в какой-то момент затянувшаяся тишина начинает ощущаться слишком странной, чтобы тянуть её ещё хотя бы секунду. Ответа всё ещё нет. — Какая разница? — фыркает Чимин, проходясь салфеткой по губам. — Если тебе не нравится корочка, можешь отдавать мне, — он подкрепляет свои слова улыбкой. Юнги болванчиком кивает.

***

— Хён, подожди! — произносит резко Чимин, хватая его за руку. Юнги, чуть не переживший смерть от простого, но, будем справедливы, слишком неожиданного прикосновения, поднимает на Чимина недоумевающий взгляд. — Что? Чимин пристально смотрит на корочку пиццы, которую Юнги успел наполовину положить в рот, но вынул, когда Чимин его так нагло остановил, заодно чуть не лишив жизни. — Ты… помнишь?.. Я обещал тебе, что могу доедать. Ну, за тобой… Юнги действительно забыл. Его настолько поразила собственная реакция на действия Чимина, что он отчаянно всю неделю пытался выбить из себя любые намёки на извращение — вплоть до мыслей. Особенно мыслей. — Ну, — тянет он, окидывая корочку взглядом. — Этот кусок уже побывал в моем рту. — И что? — с пылом спрашивает Чимин, выхватывая кусочек теста прямо из рук хёна. Он немедля запихивает корочку целиком себе в рот под шокированные взгляды всех присутствующих. — Не знал, что ты так любишь корочки… — бормочет недоумевающе Чонгук. — Фу-у, Чимин! — взвизгивает Хосок. — Это же типа!.. У-ээ! Там был язык. И слюни. Фу, Чимин-а. Юнги замечает на щеках Чимина еле заметный румянец. — Я сейчас тебе язык в рот запихну, если не заткнёшься, — угрожает он. Хотя по мнению Юнги, скорее, обещает нечто очень привлекательное, но не тому человеку. Хосок же пускается заливисто хохотать. Следующие корочки — все из них — он отдаёт Чимину. Юнги всегда нравилось наблюдать за тем, как он ест, это удовлетворяло его нужду заботиться о комфорте и счастье дорогих ему людей. Но Чимин, с аппетитом уплетающий румяное тесто, которого касались губы, слюна и зубы его хёна — не столько согревающее зрелище, сколько раскаляющее. Юнги честно пытается пристыдить себя за все нехорошие мысли, но, в конце концов, именно из-за этих мыслей он и соврал, так что у него изначально не было ни шанса. Это не извращение, убеждает он себя. С другими людьми подобного не возникало. Просто если до такой степени подавлять в себе чувства и желания, как это делает Юнги, рано или поздно они найдут выход там, где ты этого не ожидал. Это — из всего его взаимодействия с Чимином — единственные моменты, когда они делают что-то такое, что щекочет ему нервы. Ложь его, в общем и целом, безобидна, да и фантазии удаётся держать в узде, так что Юнги себя прощает.

***

Юнги всегда любил пятничные пицца-вечеринки, но с недавних пор они стали символом, озаряющим каждую его неделю: с субботы по четверг он предвкушает одну только пятницу. Каждую пятницу они собираются у Сокджина, чтобы отведать вкуснейшей пиццы, но, опять же, с недавних пор каждую пятницу Юнги также наблюдает за тем, как губы его возлюбленного касается того места, которого недавно касались губы Юнги. Сердце всегда как в первый раз замирает от этого зрелища. Юнги чертов извращенец. Он уже смирился. — Где Чимин? — спрашивает Юнги, не обнаружив на кухне седьмого участника их пятничного собрания. Юнги по обычаю приходил последним, к моменту, когда все уже собирались, поэтому не застать кого-то для него означало, что этого человека уже можно не ждать. К сожалению, в эту пятницу из всех людей этим человеком стал Чимин. — Сегодня его не будет, — ожидаемо оповещает Сокджин. Чтобы не испортить остальным вечер, Юнги по максимуму себя отвлекает: настольными играми, в которые без Чимина в напарниках предпочитает не играть, видеоиграми, в которые вовсе на пицца-вечеринках не играет, и особенно едой. Он первым же делом выхватывает из коробки самые большие куски пиццы, а затем ещё, ещё и ещё, непрестанно, с мрачным видом поглощая угощение. — Охх… Намджун-хён, не бей, пожалуйста, но я и вправду больше не могу… — вздыхает тяжко Тэхён, откладывая корочку в сторону. — Не страшно: сегодня платит Хосок, — невозмутимо отвечает Намджун. — Прости, Хосок-хён, но я и вправду больше не могу, — повторяет Тэхён, глядя уже на Хосока. — Не будешь? — спрашивает Юнги и хватает корочку, не дожидаясь ответа. — Тогда я съем. Следует целая серия удивлённых молчаливых переглядываний. «А не ты ли полтора месяца назад заявил, что ненавидишь корочки от пиццы?» — хочется спросить каждому. Чонгук — в рамках эксперимента, разумеется, ибо он прожорливый монстр — возвращает свою корочку в коробку. Юнги со всей любезностью доедает и за ним. Через час дом содрогается от сокджинового гогота, когда Юнги с выпученными глазами встречает неожиданно заявившегося Чимина. — Простите, что опоздал, — извиняется он, скидывая с себя пальто, прежде чем усесться за стол. — Ты сказал, что… — начинает Юнги, смотря на хёна так, будто тот предал их семью. Что он в действительности и сделал. — Я соврал. — Ты… — Ты тоже нам соврал, — замечает Чонгук, прищурившись. — Юнги-хён, — тянет Чимин, уставившись на пустующие коробки, — ты что, правда съел все корочки сам? Я думал, эти сообщения хёнов — шутка. — Они сказали, что ты не придёшь — сам слышал, — ворчит Юнги, залезая на диван с ногами, которые он в защитном порыве обнимает. — Он ещё за мной доел, — вспоминает Тэхён, ухмыляясь. — И за Чонгуком. Хён ненавидит корочки. Как же сильно, должно быть, он нас любит! — Или он так заботится о деньгах Хосока-хёна? — хмыкает весело Чонгук. — Ладно, — обращает всеобщее внимание на себя Хосок, прерывая нападки — но только чтобы их возглавить: — Вся эта история странная с самого начала. Если кто и знает о Юнги-хёне всё, так это я. И, между прочим, хён, я на сто процентов уверен, что прежде ты всегда любил — нет, — был яростным обажателем в пицце именно корочек. Не хочу обвинять тебя в чём-либо, но что побудило тебя сказать, что ты… Он не заканчивает. Юнги просто не даёт ему закончить, выметаясь из квартиры Сокджина на середине предложения. Идя домой в мороз, он вовсе не чувствует холода: лицо горит от стыда. В следующую пятницу он не приходит.

***

Юнги не хочется туда идти. Нет ни подходящего настроения, ни особой мотивации, ни смелости заставить себя высунуть нос из квартиры после пережитого позора. Развалившись в постели, он утверждает про себя, что пицца ему надоела, но это ложь. Это до такой степени ложь, что его холодильник полон еды, но он предпочитает голодать, нежели есть что-либо, кроме пиццы, в пятничный вечер. Он очень хочет увидеть Чимина. Но очень не хочет, чтобы Чимин видел его. Юнги не доверяет себе. Даже имея заготовленный текст с идеальным оправданием в голове, он боится, что, перенервничав, может попросту выдать себя. Он никогда не был так близок к тому, чтобы спалиться в своих чувствах перед Чимином, как тут не переживать? Раздается звонок в дверь. У Юнги шесть предположений о том, кто может ломиться к нему этим вечером, и ни одно ему не нравится. Звонок повторяется, но он только глубже зарывается носом в подушку. На третьем звонке он понимает, что один из шести — это как раз-таки Чимин. И, пускай он и не хочет с ним сейчас видеться, кто Юнги такой, чтобы не открыть Чимину дверь? — Хён, привет, — с неловкой улыбкой здоровается Чимин. Юнги захлопывает дверь. Не то чтобы он не был готов увидеть Чимина — он именно из соображений, что там Чимин, и пошёл открывать. Но только от одного звука его голоса Юнги стало плохо: сердце сбилось с нормального ритма, щёки загорелись румянцем. Это катастрофа. До чего он довёл их дружбу? — Хён, — весело зовёт Чимин. — Открой, иначе пицца остынет. Мы не можем позволить сыру в корочках затвердеть. Юнги не помнит никакой пиццы, но он вообще ничего не помнит, кроме чиминовой улыбки. С тяжким сердцем он открывает дверь. Пиццы нет. — Ты соврал мне, — мрачно объявляет он. Чимин выгибает бровь дугой, всё ещё улыбаясь: — Ну, да? Ты тоже. Нетрудно догадаться, о чём он пришёл говорить. Юнги почти снова захлопывает дверь, но Чимин закатывает глаза, вставляя в проход руку: — Давай просто закажем её, если тебе так нужна пицца. Жар вновь охватывает щеки, спускаясь прямиком к шее — Юнги заигрался, довёл себя до состояния, когда он бессилен просто функционировать рядом с Чимином, не говоря уже о том, чтобы прогнать его с порога. От Чимина веет холодом и свежестью. Он прямиком с морозных улиц Сеула: румяный, закутанный в пальто и шарф. Тёмные волосы растрёпанные из-за сильного ветра, уши и нос красные. С горьким внутренним стоном Юнги затягивает его за рукав внутрь, и Чимин победно улыбается. Юнги находит временное отвлечение в том, чтобы поставить кипятиться воду на чай. За это время он успевает собраться с мыслями. — Что ты тут делаешь? — интересуется, делая как можно более ворчливые интонации. Он упирается на стойку, честно пытаясь прожигать Чимина строгим взглядом отшельника, который не рад тому, что его покой потревожили. Но Чимин стягивает шарф, а за ним и пальто, демонстрируя идеально сидящий на нём чёрный джемпер. В следующую секунду он закатывает рукава, и Юнги больше не может ворчать — только восхищаться. — Я запутался… — неловко начинает Чимин, падая на край дивана. Он опирается локтями на ручку, поворачиваясь всем корпусом в направлении кухни. Они смотрят друг другу в лицо. Юнги почти хочется снова захлопнуть перед ним дверь, но в его квартире кухня и гостиная разделяются арочным проходом. Никаких дверей, чтобы прервать зрительный контакт. — В чём ты запутался? — сухо уточняет Юнги. Внутренне он может переживать что угодно, да хоть умереть и воскреснуть, но внешне он всегда остаётся спокоен. Чимин же, в свою очередь, на это напускное спокойствие всегда покупается: стушевавшись, он тянет руку в волосы, отводит бегающий взгляд, гадая, с чего начать. Юнги готовит себя к удару. — Почему ты соврал мне? Ты подумал, что я корочки тоже люблю? Это твои очередные способы скрытно позаботиться обо мне? — В общем и целом — да. — Я не люблю их, — признается Чимин, но таким тоном, словно бы случайно. Затем поднимает на Юнги взгляд, в котором читается и угроза, и вызов. — Вообще-то я не то, что не люблю их — предпочёл бы и вовсе не есть. Мне нравится, когда в пицце много начинки и тонкий слой теста. Корочки вообще не моё. Юнги кивает. К сведению принято. — И у тебя никаких вопросов? — Чимин выгибает бровь дугой. Юнги качает головой. Нет вопросов. — Ладно, так больше продолжаться не может, — в раздражении вздохнув, выпаливает Чимин. — Сядь. — Я сделаю чай и… — Хён. Сядь. Юнги проходит к дивану и садится на другой его край, невозмутимо глядя на Чимина. — Я ел эти корки больше месяца для тебя. Из-за тебя, — прищурившись, заявляет Чимин. — Прости, — пожимает плечами Юнги. — Я смаковал эти корки, хотя терпеть их не могу. Всё ещё никаких вопросов? Мурашки заставляют Юнги встрепенуться. Глупый Чимин своим настойчивым вниманием к нему заставляет живот скручиваться от волнения. Конечно, у Юнги полно вопросов. Он хочет знать, почему Чимин вызвался доедать за ним то, что и сам есть не любит. Хочет спросить, почему Чимин всегда казался довольным этой перспективой, если не любил их. В конце концов, хочет понять, чего Чимин добивается этим допросом. Но может ли он хоть что-либо из этого спросить вслух, не выдав своего волнения? Нет. — Ладно, хён. Если у тебя ко мне нет вопросов, тогда я задам свои, — Юнги настораживается. — Тебе действительно до такой степени нравилось смотреть на то, как я ем именно корки? Не помню, чтобы ты когда-либо прожигал меня таким взглядом. Юнги роняет лицо в ладони. Это конец. Его щеки горят, его шея горит, даже грудь горит. Он, должно быть, красный с головы до поясницы. Сердце подскакивает вновь и вновь. Это социальная смерть. Чимин заметил. Он всё знает. — Я извращенец, — сипло тянет Юнги, прижав руки вплотную к лицу. — Что? — переспрашивает Чимин. И, что самое ужасное, это не удивлённое «что» как в фразе: «что ты несёшь?!». Это «что» человека, который нихрена не расслышал. — Я извращенец, — повторяет Юнги. — Если ты попробуешь сказать это мне, а не своим рукам… — Я извращенец! — кричит Юнги, поднимая на Чимина взгляд. Ну вот. Так это и происходит всегда. Так и с Чимином тоже будет. С чего бы ему быть исключением? Чимин глядит ошарашенно, точно не этих слов ожидая. Он хмурится, разочарованно вздыхая. Юнги не даёт ему вставить ни слова: — Ты был таким горячим, я просто хотел на это смотреть! Это плохо?! Ты мне нравишься, разве это плохо?! Я не сделал ничего ужасного, я просто нашёл тебя очаровательным и влюбился! Ты просто горячий, и я… — Юнги запинается, чувствуя себя скорее углём, чем человеком — во всех смыслах и отношениях. — Я просто находил это сексуальным. Даже что-то такое безобидное, как непрямой поцелуй. Разве это… это плохо, что ли? — произносит он понуро. Он и сам знает, что да. Плохо ли то, что он любит Чимина? Это манипуляция — задавать такой вопрос. Добрый, чуткий Чимин не скажет, что это плохо и, в попытках успокоить Юнги, опустит тот момент, что стал жертвой сексуальных домогательств с его стороны. Вот это — это действительно плохо. — Ты милый, даже когда нелепо признаёшься мне в любви, хён, — с явной улыбкой произносит Чимин. Эти слова — в рамках их обычных поддразниваний. Чимин не зол. Но так не должно быть. — Забудь всё, что я сказал. Это плохо, Чимин, — восклицает Юнги. — Я сексуально домогался тебя! На лице Чимина — выражение весёлого удивления. — Ну а я тогда что? Я в свою сторону такие обвинения признавать не буду. Так что и тебе не стоит так говорить, хён. — Какие обвинения? В какую сторону?! Что ты несёшь, Пак Чимин?! — возмущается Юнги. — Не то чтобы непрямой поцелуй с тобой приводит меня в какой-то трепет, хён. Но когда я доедал за тобой, ты так смотрел, что становилось жарко. Что? — Не буду отрицать: это немного извращённо, — с неловкой улыбкой признает Чимин. — Но мы же, в конце концов, лучшие друзья. Было боязно в открытую проявлять к тебе интерес, требовать твоего внимания. Это был единственный доступный способ понять, взаимный ли это интерес. Что? — У тебя на лице все твои вопросы, — посмеивается Чимин. — Это только один вопрос, Пак Чимин! — с раздражением говорит Юнги. — Если твой вопрос «что», то ты мне нравишься — вот что, — говорит Чимин. Юнги аж вздрагивает. Он поднимает руку ко лбу, проверяя температуру лица. Если ему до такой степени жарко, разве его кожа не должна быть нелепо красного цвета? Чимин обхватывает его руку, притягивая ту к себе. Замирает, удерживая его ладонь у лица, а затем припадает к ней щекой. — Почему ты делаешь вид, будто я ничего не говорил? — жалуется он. — Я люблю тебя. Юнги тяжело дышать. Ему хочется сжаться. Всё внутри так горит и трепещет, он ощущает себя карликовой звездой, которая вот-вот взорвётся. — Я… Я тоже люблю тебя? Чимин отнимает его руку от лица, но из своей не выпускает. Медленно, не разрывая зрительного контакта, он целует его пальцы и произносит: — Я хочу тебя. Первый порыв Юнги — сказать что-то ужасно, ужасно, ужасно дикое, вроде: «да, да, да, пожалуйста». Он сдерживает его. Прижимает к щеке свободную руку в тщетных попытках хоть как-то себя остудить. Одних этих слов Чимина было достаточно, чтобы его возбудить. — Давай закажем пиццу? — нервно бормочет Юнги. Его предложение вызывает у Чимина смешок. Не выпуская руки Юнги, он подсаживается ближе, пока это не становится недопустимо близко. Недопустимо близко — это крайняя отметка перед «ого, так близко мы ещё не были!». Чимин склоняется к его лицу, медленно сцепляя свою руку в замок с его. — Я поцелую тебя, хён? Пожалуйста, только не говори ничего про пиццу. Просто скажи «да», — в шутливой манере тянет Чимин, но в его голосе проступает нотка отчаяния. — Да! Да, Чимин, пожалуйст… На последнем звуке Юнги сбивается. Чимин пользуется его болтливым ртом — буквально. Он обхватывает его губы своими, проникает меж ними языком. Юнги чувствует его руку на своём подбородке: Чимин опускает его челюсть, заставляя шире открыть рот. Это удивительно нагло. Юнги почти дрожит, отзывается на каждое движение Чимина всем телом. Он не может заставить себя закрыть глаза. У него нет страха, что это сон, что перед ним не Чимин. Всё же он в здравом уме и твёрдой памяти, к тому же возбужден, как никогда в жизни — это может быть только из-за Чимина. Но к этому Чимину Юнги не привык, он для него всё равно, что незнакомец. Эта мысль распаляет сильнее. Юнги стонет, когда Чимин прикусывает его за губу. Он отстраняется, с интересом глядя на хёна. Юнги глядит в ответ, пытаясь заново освоить способность дышать. — Тебя нравится смотреть во время поцелуя? На правах старшего Юнги игнорирует вопрос. Он поправляет волосы рукой и спрашивает, глядя исподлобья: — Давай всё-таки закажем пиццу?.. Мне как-то ничего другого и не хочется. — Конечно, — расплываясь в улыбке, тянет Чимин, прежде чем вновь припасть к его губам. Свои руки, лишь слегка холодные, он запускает Юнги под футболку, обводя его бока, сжимая кожу на пояснице. Юнги отдаёт всего себя — опять же, буквально — взбираясь Чимину на колени. Он обнимает его за шею. Всё ещё не осмеливается полностью закрыть глаза, жадный не только до прикосновений Чимина, но и до его вида. До всего Чимина. Это лучше, чем непрямой поцелуй. Юнги напишет об этом больше тридцати песен. Жаль только, что он, судя по всему, уснёт голодным.