One little bakery

      

Когда погибают всякие надежды, остается лишь отчаяние. Невыносимое, жестокое, отравляющее душу.

      Юнги устало смотрел на горящие разноцветные огни множества гирлянд, которыми были украшены соседние дома, магазинчики и пекарни. Они виднелись через окно маленькой уличной кофейни. Огни сияли с какой-то крошечной угасающей надеждой где-то вдалеке, там, где еще не знали разочарований, отчаяния, пожирающего одиночества, незаживающих ран, то и дело напоминающих о себе. Праздник давно прошел, но огни все еще сияли, напоминая о чем-то несбыточном и сокровенном.       Таким же был и Юнги всего лишь несколько лет назад — неунывающим, беззаботным, веселым, пытающимся во что-то бы то ни стало делать что-то значительное, быть с, казалось, важными для него людьми. Тогда он еще пытался верить в чудеса. Нет, верил в них. Тогда они мерцали не где-то вдалеке, а совсем рядом, даже не на праздничной елке или в окнах соседних домов, а в душе, глубоко в сердце.       Только каким надо было быть глупым, чтобы не заметить, что вокруг не было никого... Никого, готового поддержать. Как же слепо надо было доверять, не понимая, что остался совсем один... И боролся всегда тоже один. С болью, разрывающей душу на части. А то важное и значимое оказалось пустышкой, обычной красивой оберткой, конфетой без начинки. Его обманули и предали также быстро, как когда-то пустили к себе и обогрели.       И сколько бы Юнги ни продолжал бороться, легче не становилось. Обида не проходила, а злость отзывалась новыми ранами на старых еще не заживших шрамах. И вроде бы Юнги сам ушел, сам понял, каким все было ненастоящим, столько обмана, разочарования и потери времени принесло, но пережить не получалось. Оставлять дорогое место, когда-то любимую кофейню, перебираясь на самую окраину города в крошечное забытое всеми местечко, чтобы начать все сначала, было тяжелее всего.       Теперь Юнги сидел возле окошка в ожидание посетителей, но их не было. Их почти никогда не бывало — кофейня была настолько маленькой и неприметной, что только редкие прохожие иногда заглядывали за чашкой кофе или ароматного какао. Теперь Юнги и этому был несказанно рад.       Давно надо было перестать жить в выдуманном мире, понять, что чудес не бывает. В жизни Юнги их точно не было. Сколько бы он ни верил в эти глупые чудеса раньше, не сейчас, а когда-то очень давно, они не происходили, не возникали из ниоткуда и уж точно не падали с небес в середине февраля.       Или все же еще верил? Все еще продолжал жить с необъяснимыми, тягучими и приторно сладкими ожиданиями? Наблюдая за вечерним снегопадом, внезапно обрушившимся на город, Юнги казалось, что надежда все еще жила в сердце. И почему-то он готов был за нее бороться, хоть и уверял себя, что за столько лет прежнего беззаботного и счастливого себя вернуть уже не получится.       Юнги устало вздохнул, оглядывая еще неубранное помещение. Внутри было совсем мало места — крошечный зал с двумя высокими стульями возле небольшого окна, который раньше был обычным подоконником, да витрина с прилавком, где Юнги варил кофе. Только чаще всего он просто сидел у окна, не отрываясь наблюдал вовсе не за снежинками. В последнее время все больше и больше обращал внимание совсем на другую красоту, на другого человека. Ждал, пока пожирающее чувство боли наконец-то пройдет с кем-то поистине светлым и добрым, но смелости больше не было ни на что.       Юнги вышел на улицу, чтобы еще раз проверить, не бежал ли Чимин, но в ночной пустоте улиц никого не было. С необъяснимой грустью он все же решился очистить тускло светящуюся вывеску и дорожки от снега, а затем наконец-то снять несчастные рождественские огни. Юнги их не любил с тех пор, как был вынужден уйти из кофейни, где прежде работал. Считал, что обязательно нужно быть счастливым, чтобы вешать эти бесполезные побрякушки, украшая ими все вокруг. Юнги не был счастлив — он был одинок.

***

      Чимин сорвался. Вспыхнул под давлением, под напором обстоятельств, чужого хамства и невоспитанности. Он собрался с мыслями, точно зная, что его в очередной раз хотели выставить виноватым. Нашел в себе смелость, эту сумасшедшую решительность сорваться, бросить все, уйти из места, в котором он постоянно чувствовал себя унизительно. Он так долго глушил в себе переживания, что начал испытывать физическую боль — от нее было не избавиться. Как и от продолжающегося кошмара, закончившегося внезапно в тот самый момент, когда Чимин перестал терпеть.       Бежать сил больше не было, но Чимин не мог позволить себе остановиться. Его ждала вторая работа — вечерняя смена в кофейне. Сегодня он стремился попасть туда как можно скорее, чтобы найти покой, утешение для души, обрести любовь, от которой сам так долго убегал. По вечерам Чимин подрабатывал там уборщиком. Работа была рядом с домом, да и единственный владелец заведения относился к нему хорошо. Он лучше других умел понимать настроение. — Хороший, хороший, — подбадривал Юнги иной раз. Он гладил теплой ладонью по плечу или спине, позволяя остатку дня стать чуточку лучше. Чуточку теплее. Создавая вокруг Чимина маленькое волшебство. Его немного хриплый голос успокаивал, и казалось, что Чимин давно привык его слышать, пусть это было одно из немногих слов, которые мог выговорить Юнги. Он старательно произносил каждое из них только для него.       Чимин всегда вежливо улыбался в ответ, но не знал, что ответить. Не знал, какой именно жест даст Юнги понять его чувства. Ведь его слов владелец кофейни все равно никогда не сможет услышать. Рассказать своих историй он тоже не сможет. Как и полюбить чужой звонкий смех и сладкий, удивительно нежный голос... Чимин даже не надеялся, что это произойдет, но привыкал к Юнги сам, влюбляясь все больше и больше.       Юнги работал один уже давно. Чимин нашел его вакансию в газете. В тот же день он пришел по указанному адресу, попав в небольшую уютную кофейню, встречая там приветливого владельца. Тогда это показалось Чимину странным, что владелец махал ему рукой и широко улыбался, но позже Юнги написал о себе в блокноте. Он был глухонемым. Он практически не мог говорить, слышал совсем плохо, да и слуховой аппарат полностью не возвращал ему слух — служил лишь помощью, когда в кофейне становилось многолюдно и клиенты не могли сделать заказ через электронное приложение.       Тогда Чимин очень боялся показаться бестактным от незнания и банального страха сделать что-то не так. Ему нужно было всего лишь приходить по вечерам, мыть полы, делать уборку и иногда протирать пыль, но Чимину все равно было любопытно пообщаться с Юнги, узнать о нем больше, понаблюдать за ним и его работой, как и безумно сильно хотелось услышать его голос и узнать о его чувстве юмора.       Чимин понял, что Юнги много читал. Он иногда оставлял заметки на листочках бумаги с названиями книг, и позже вечером, возвращаясь домой, Чимин искал нужную книгу или страницу, перечитывая то, что Юнги хотел дать ему понять. Позже он стал подбадривать и осторожно касаться, словно точно знал, чувствовал, что у Чимина был тяжелый день.       Именно тогда уже после многих месяцев работы Чимин был точно уверен, что именно Юнги стал для него кем-то недосягаемым... И даже не заметил тот момент, когда владелец кофейни занял особое место в его сердце. Юнги стал ассоциироваться с весной, первым днем работы, теплотой и душистым запахом цветущей вишни. Он был самым теплым, душевным, весенним человеком, способным утешить одинокое уставшее сердце одним лишь словом, способным любить без слов...       Во время работы с ним Чимин чувствовал себя особенным и самым счастливым, но лишь он придавал этой близости значение, в глупых фантазиях воображая, как было бы здорово провести чуть больше времени вместе, оказаться наедине, когда ничто бы не помешало проявлять свои чувства. Чимин их так боялся проявлять, что толком даже ни разу не улыбнулся Юнги, думая, что лучше так, чем с болью в сердце. Но из раза в раз его глупое влюбленное сердце замирало, стоило увидеть Юнги за работой, получая его теплое, почти солнечное и совсем не зимнее приветствие. Порой, в такие волшебные и мимолетные моменты, случавшиеся реже снежных бурь и яростных метелей, падений метеоритов и столкновений целых галактик, Чимин был совершенно не в силах оторвать от него взгляд.       Так и Чимин его любил — без слов. Боясь когда-либо сказать об этом. Но, пожалуй, только не сегодня. Сегодня сердце билось в два раза быстрее от бега и переполняющих чувств. — Пы... ривет, — проговорил владелец кофейни. Он повернулся, чтобы поприветствовать работника. — Я немного опоздал, — переводя дух, произнес Чимин, когда понял, что Юнги уже давно закрыл кофейню и ждал только его. — Извини, — с сожалением ответил паренек.       Чимину не хотелось подводить Юнги и огорчать его, поэтому он сразу же принялся за уборку, хоть сейчас хотелось делать совсем не это. Сердце отчаянно требовало другого, но пришлось собраться с силами. Усталость переполняла. Чувства, так яростно отгоняемые во время побега, стали возвращаться вместе с обидой, тревогой, негодованием и страхом. Он так неожиданно все бросил, но думать о том, что совершил ошибку, не хотел. Ему было там плохо. А здесь... Здесь был Юнги, в единственном месте, которое принимало его с теплом.       Только...       У Юнги уже мог быть любимый человек. Он мог ему отказать и даже уволить. У Чимина больше не останется ничего. Не останется опоры и надежды. Не будет мечты. — Все в порядке, — отмахнулся Чимин, когда заметил, что Юнги смотрел на него с явным непониманием. Он свел брови, без слов спрашивая о том, что случилось. — Почему я плачу? Ничего страшного... Просто уволился с другой работы, — ответил он, пожимая плечами и стирая рабочей футболкой со щек слезы, а затем продолжая делать уборку. Признание было таким мгновенным. — Там плохо ко мне относились. И я ушел...       Юнги сразу подошел и мягко коснулся плеча, заставив Чимина дернуться. Он всегда чувствовал переживания, замечал их в усталом взгляде, бесцветной вымученной улыбке и бледности щек. Ему не надо было говорить об этом, но Чимин пытался изо всех сил хоть что-то показать на языке жестов. — Хороший, хороший, — проговорил Юнги, ласково, почти довольно улыбаясь и осторожно притягивая замученного паренька к себе, чтобы обнять. Еще никто не пытался объяснить ему что-то на его языке.       Прикосновение Юнги было теплым, волнующим и бесконечно желанным. Чимину хотелось заплакать в чужих объятиях, но было так страшно признаться, дать понять свои чувства, продемонстрировать их таким дурацким способом и в такой неподходящей обстановке.       Чимин хотел бы вырваться из долгожданных объятий, но не мог себе такого позволить. Вряд ли когда-нибудь ему представится возможность постоять вот так... В закрытой кофейне, наедине с Юнги, в теплоте его рук на своей талии, с его горячим приятным дыханием и запахом весны.       Юнги утешал осторожно, боясь спугнуть и сделать хоть шаг. Все вокруг казалось таким мимолетным, волшебным, волнующим. Он корил себя за то, что не мог услышать, что же с Чимином произошло, не мог никак помочь справиться со слезами, с дрожью в теле, которая ощущалась, как своя собственная.       И даже руки никак не помогали. Пусть они и потянулись, чтобы стереть влагу со щек, ничего не было слышно. Слова невозможно было произнести. Уже знакомая боль в теле усиливалась, поражала, била в этот раз сильнее обычного. — Хороший, — тихо произнес Юнги и выпустил паренька их своих объятий. Ему было очень тяжело вот так держать дистанцию и сокращать ее одновременно. Чимин скованно переминался первые несколько секунд, но потом вернулся к уборке, словно старался сделать все быстрее и сбежать. — Я все сделал, пойду домой, — парень помахал ладошкой и тут же исчез за дверью, а потом и его силуэт начал отдаляться от окон все больше, пока совсем не перестал быть виден.       Так и было. Чимин сбежал, а Юнги расстроился, так и оставшись сидеть возле окна на своем привычном месте с привычной тоской в сердце. Он ничего не сделал, не мог даже попытаться, а уж тем более рассчитывать на что-то настолько большое и настолько драгоценное, как эта любовь. Эти красивые глаза, смотрящие на него, ладони, касающиеся его кожи, улыбка, говорящая больше, чем все самые красноречивые слова. Осталась только боль и он, сидящий на одном и том же месте.

***

      Чимин зашел за угол ближайшего к кофейне дома и позволил себе отдышаться. Он испугался, так сильно испугался. Просто побоялся сделать что-то не так, рассказать о чувствах, ответа на которые он не сможет получить. Домой Чимин бежал, чтобы снова не начать думать о чем-то болезненном. Лучше он будет задыхаться, лучше будет умирать от усталости, вбегая вверх по лестнице, но сохранит в сердце то славное теплое чувство, еще неразрушенное реальностью.       До самого утра Чимина все равно преследовали навязчивые мысли об уходе с другой работы, о том, что он испытывал. Юнги и работа в кофейне были его спасением, его мягким пледом в зимнюю стужу, такой необходимой поддержкой. Заснуть удалось не сразу, но что-то подсказывало, что стоило хотя бы попытаться рассказать.       Проснулся Чимин только поздно вечером, понимая, что опаздывает и уже скоро должен быть на работе. Он не ел со вчерашнего дня и сейчас в спешке тоже не успевал, схватив вещи и выбежав из квартиры на улицу, где все было усыпано снегом, хотя для середины февраля такое явление было редкостью. Снег так и норовил забиться под воротник или забраться в ботинки.       Чимин перескакивал через сугробы, стараясь добраться как можно скорее, но все равно опоздал. Он не хотел этого — не хотел снова и снова видеть разочарование на лице Юнги. Кофейня в субботу закрывалась позже, поэтому несколько посетителей, к удивлению паренька, еще сидело внутри возле окошка, наблюдая за прекрасной погодой. — Привет, я снова опоздал, прости, — жалобно произнес Чимин. Он помахал Юнги ладошкой и прошел в помещение для персонала, чтобы дождаться, пока посетители уйдут, даже не заметив, что бариста кивнул ему, показывая, что все в порядке.       Последняя пара покинула кофейню, когда было начало одиннадцатого. Юнги закрыл дверь. Чимин уже был в зале, наводил порядок возле витрины. Сегодня он казался по-особенному грустным и молчаливым, вероятно, из-за работы, поэтому Юнги все же захотел его подбодрить, сделав то, на что решался не весь сегодняшний день, а, пожалуй, весь прошедший год. Юнги протянул пареньку записку и ушел на кухню.       «Я ненадолго отойду. Зайди, пожалуйста, когда закончишь». — Ты мне нравишься, Юнги, — прошептал Чимин в пустоту зала, зная, что его никто не услышит. — Как я скажу это? Как я ему признаюсь? Как? Я же не нужен ему... — парень заглушил крики рукавом теплой клетчатой кофты, вытер глаза и продолжил работать. Он торопился, куда-то спешил, но все валилось из рук. Посмотрев на настенный календарь, Чимин знал, почему хотел, чтобы этот день побыстрее закончился — сегодня был день всех влюбленных.       Волнение подступало все больше, когда Чимину пришлось закончить уборку почти к полуночи и осторожно открыть дверь, ведущую в небольшую кухню. Юнги стоял к нему спиной, а Чимину так и хотелось подойти, а лучше подбежать, обнять сзади, вдохнуть приятный запах и выдохнуть полной грудью, отдавая свое тепло.       Юнги не обернулся на шорох и звук шагов, но через пару мгновений увидел растерянного, поникшего Чимина перед собой. Он прятал пальчики в рукавах толстовки и что-то явно пытался сказать, но бариста не понимал. Юнги протянул еще одну записочку.       «Ты должен быть там, где тебя любят». — Что это значит? — удивленно спросил Чимин, смотря на Юнги большими красивыми глазами.       Никакого ответа не последовало — остались только собственные тревоги, страхи и желание крепко-крепко обнять человека, сердце которого для него было весной, а не заснеженным холодным февралем... Человека, который стоял напротив, дрожащими руками протягивая огромную тарелку с горячими румяными блинчиками. Те были украшены маленькими зефирками, взбитыми сливками, растекающейся по верхушке карамелью и шоколадным сиропом. — Это для меня? — спросил Чимин. Его голос дрогнул, но Юнги точно не мог этого слышать — разве что почувствовать вибрацию и напряжение. Паренек указал пальчиком в центр груди, и только тогда бариста кивнул. Эти блинчики были для него. Никто еще не пек для него блинчики просто так. — Спасибо, — попытался ответить Чимин на языке жестов, но получилось плохо. Пальцы совсем не слушались, хотя он так старался, долго разучивая всего несколько слов.       От беспомощности паренек просто прижал ладошку к груди. Чимин все сделал не так. Хотелось плакать от того, что он не смог показать свою благодарность, от того, что Юнги приготовил сюрприз и стоял рядом так запредельно близко с волшебными сияющими глазами. Бариста поднес свои руки к Чимину, чтобы поставить угощение, а затем показать, как правильно сказать спасибо и положить в ладошку ещё одну записку.       Пальцы Юнги коснулись Чимина мягко, ласково и нежно. Его любовь была на самых кончиках. Паренек не смог удержаться, закрывая глаза лишь на секунду, чтобы представить, как Юнги касался бы его лица, его щек и губ, а сам Чимин смотрел бы на него долго-долго, не отрываясь, складывая ладошки сердечком, чтобы показать свою любовь.       Бариста легонько улыбнулся и отвернулся, теряя последние остатки уверенности. Его руки все еще дрожали. Было страшно за реакцию Чимина, но он попытался... Как и паренек, его любимый милый Чимин, пытался выучить слова на языке жестов для него. Это стоило всех усилий, всех спрятанных глубоко в сердце надежд, лишь бы его снова не оттолкнули. Ведь чаще всего люди просто не замечали Юнги. Их не волновало, было ли комфортно ему, чувствовал ли он себя хорошо. Они думали только о себе. Это было до слез тяжело. Обидно. Юнги тоже хотел чего-то особенного, настоящего: теплых прикосновений, сладких взглядов, улыбок и поцелуев на ночь, с пожеланием спокойной ночи. У него этого никогда не было, но так хотелось испытать.       Записка и подарок Юнги были для Чимина неожиданностью. Он растерянно развернул маленькую красивую бумагу, сложенную в несколько раз, и начал медленно читать, останавливаясь, казалось, на каждом слове.

«Привет, Чимин. Я долго собирался с мыслями, чтобы написать это послание тебе. Сегодня день всех влюбленных, дающий мне повод немного помечтать о том, что у меня тоже есть шанс быть любимым. Я не могу тебя слышать и говорить с тобой долгими зимними вечерами я тоже, к сожалению, не могу. Поверь мне, я хотел бы этого больше всего на свете. Твой голос прекрасен. Я чувствую его вибрации сердцем. Оно каждый раз с волнением замирает, стоит тебе сказать «привет», которое я читаю по твоим губам. Возможно, я слишком старомоден, но так звучала бы для меня любовь, как любовью было бы произнесенное тобой мое имя. И я отчаянно хотел бы сказать тебе о своих чувствах очень громко, но я не могу. Могу только попросить принять мое сердце, которое будет каждый день искренне любить тебя».

      Чимин прижал послание к груди. Ему так хотелось плакать и обнимать Юнги. Почему он был единственным, кто думал, что его чувства не могут быть взаимными, когда владелец кофейни с такой теплотой говорил о любви к нему? В его сердце хранилось столько страхов оказаться непонятым, отвергнутым. Его сердце было таким хрупким, хрустальным — Чимин не хотел разбить его. — Я попробую блинчики, — легонько улыбнулся паренек. Юнги ждал, опустив глаза, как обычно, молчаливо наблюдая за Чимином, который измазал губы карамелью. — Очень вкусно, спасибо, — Чимин снова попытался поговорить с Юнги, но его руки так сильно дрожали, что ничего не получилось. Почему он не мог так же прекрасно рассказать о том, что чувствовал?       Чимин совсем растерялся. По щеке покатилась слеза, и паренек убежал, чтобы вытереть мокрое лицо, оставляя Юнги одного наедине с признанием, мучительным ожиданием и невысказанной болью. Он понял это сразу, как только оказался весь в слезах за дверью. Боль и счастье рвались наружу истерикой и криками. Пусть его признание будет самым обычным, но он обязательно даст Юнги знать о своей любви.       Чимин открыл дверь. Юнги стоял все так же неподвижно. Паренек тихонько подошел сзади. Он потянулся всей душой, чтобы обнять, чтобы утонуть. Чимин точно знал, что так крепко никого никогда не обнимал и так громко громко никогда не плакал, прижимая носик к широкой спине. Его руки сцепились на талии Юнги и никак не хотели отпускать. — Я постою так совсем немного, — пытаясь отдышаться и успокоиться, прошептал Чимин. — Так хорошо, с тобой так хорошо, Юнги. Ты мне так нравишься, — признавался паренек. Он знал, что сейчас владелец кофейне не мог видеть страх, растерянность и слезы на его лице, не мог слышать его заплаканный хриплый голос, говорил искренне, с большой любовью к человеку, сердце которого было для него цветущей весной — ласкающей душу весной в холодную зимнюю пору. И прямо сейчас весна стремительно наступала, окутывая своим теплом. — Хороший, — произнес Юнги. Он не мог сдержать улыбку. И пошевелиться, вырвавшись из объятий, тоже не мог, хоть и очень хотел посмотреть на Чимина, узнать, что паренек думал о его маленьком послании. Прошло так много времени в тишине и любви, прежде чем Юнги все же решился повернуться к Чимину, который сразу опустил голову. — Я боялся, что мои чувства тебе будут не нужны... Боялся так сильно, что не мог ни о чем другом думать, — паренек все же поднял глаза, когда почувствовал пальцы Юнги на своем подбородке. Его взгляд был таким понимающим, сияющим и счастливым, таким влюбленным. Ему не важны были слова — только чувства и дрожащие руки Чимина, которые снова и снова пытались на языке жестов показать любовь.       Спустя сотни попыток, спустя три жеста и многих месяцев безмолвных невысказанных признаний Чимин отдал свое сердце Юнги, отдал свое «я люблю тебя», свой поцелуй, длившийся слишком долго. От переполняющих чувств Чимин не мог собраться с мыслями, не верил в то, что происходило, пока Юнги осторожно и тепло целовал его. Он словно был расцелован самими Небесами, благословлен Свыше.       Чимин все понимал по тому, как Юнги обнимал его. Крепко, желанно, никуда не собираясь отпускать. Слишком долго целовал, постепенно теряя контроль, сажая на стол, чтобы продолжать оставлять поцелуи на мягких щеках и влажных губах, на шее и еще чуть ниже. Такой несдержанной и ласковой была любовь Юнги. Он касался губами кожи, дарил свое тепло, пусть и не мог сказать, как прекрасен был Чимин.       Юнги делил все моменты с Чимином — показал все свои страхи и сомнения из-за того, каким являлся — с дрожью в теле и дыханием на коже, сладкими поцелуями за ушком и страстными объятиями в ночной тишине маленькой и уютной квартирки Юнги, где Чимин доедал блинчики, сидя на кухне, и запивал их горячим чаем, погружаясь во всю красоту души и сердца любимого Юнги. — Я просто люблю тебя, — пожал плечами Чимин. Для него эта любовь была самой говорящей и самой громкой. Она расцветала прекрасными бесчисленными поцелуями на коже, и Чимин принимал ее в себе, не заглушая свой чарующий голос и позволяя Юнги почувствовать все его вибрации. Сердце Юнги было весной с любовью на кончиках пальцев. — Хороший, — «я люблю тебя» слышал Чимин, и его сердце каждый раз волнительно замирало.