Холодный огонь

      Кладбище за последний десяток лет разрослось, но в остальном почти не изменилось. Разве что теперь дети больше не приходят сюда на Хэллоуин, у них другие интересы, и машина до ограды уже не проедет.       Грег петляет меж могил с высеченными на них знакомыми фамилиями, оставляя следы на тонком снегу. Дерево в конце кладбища умерло и рассохлось, опасно скрипит, угрожая растрескаться, пока Грег взбирается по нему наверх.       За изгородью темнота, кажется, густеет, надвигается, обхватывает свешенные с края ноги, но не может удержать юношу от прыжка в ночь, на железнодорожную насыпь. Отряхнувшись, он осматривается и медленно переходит рельсы. Лягушек не слышно, в этом году зима подкралась совсем рано, снежинки иногда срываются с неба, холодят лоб и щёки. Грегори осторожно спускается к озерцу, которое уже покрывается тонким, иглистым ледком, обходит его.       Вот и могила. Вросший в землю памятник, обросший инеем. Грег счищает корочку, проступает первая буква инициалов «W». И неумолимая точка за ней.       Сегодня уже десятая годовщина, сам Грегори уже старше, чем нашедший здесь свой последний приют человек. Вирт. Единоутробный брат.       Воспоминаний о том вечере почти не осталось, но одно Грег знал точно — брат его спас. Оттолкнул от летящего на всех парах поезда, но сам… погиб. Отец Грега посчитал иначе и убедил в этом всех остальных, и версией гибели Вирта стало самоубийство. Несчастная любовь, подавленная агрессия и в целом пасынок был какой-то «не такой», депрессивный, писал жутко корявые стишки про смерть…       Грег пытался что-то доказать, но его, тогда ещё малыша, больше таскали по врачам, чем слушали. Кто из взрослых поверит в существование Неизведанного? В мире бывают мальчики, спасённые из ледяного озера, и те мальчики, которых сбил поезд. Но не говорящие сиалии и вороватые кони. Похороны прошли тихо. Самоубийц хоронят за оградой, и когда Грегори коснулся надгробия брата впервые, он решил, что так даже лучше. У озера. На границе между реальностью и Неизведанным.       Было ли оно? Грегори приучал себя думать, что нет. Но каждую годовщину, стоя у могилы брата, сомневался. Маленькая серебряная ложка с длинной ручкой была на месте, Грег по ставшему привычным ритуалу зачерпнул ей немного земли и ссыпал обратно. Откуда она взялась — он не знал. Может, с тех времён безоблачного детства, когда малышу было интересно здесь, «с братиком», играть, принося с собой всякий хлам? Или она просто появилась, как вырастают трава и грибы, неявным приветом с той стороны?       Грег ещё немного потоптался рядом с надгробием. Молча. Потом достал из пачки сигарету, прикурил. Он бросил привычку рассказывать брату новости городка за год. Сейчас это было особенно тяжело. У Сары Фандерберкер недавно появился на свет малыш, которого она назвала Виртом. Смело с её стороны. А вот когда выбирали имя для её первенца, очаровательной доченьки, из шляпы почему-то вытянули имя Беатрис. Грегори знал, что на этой бумажке его почерк. Неизведанное, казалось, пропитывало реальность, вырывалось из фантазий и снов. Но никто больше никогда не перелезал ограду в этом месте. Родители вели себя так, словно Вирта и не существовало. Могила зарастала, пока сам Грег не начал за ней ухаживать. Огонь на заднем дворе поглотил все личные вещи брата, магнитофон, кларнет и учебники были отданы на благотворительность. Ложь о том, что Вирт хотел убить не только себя, но и маленького брата, стала слишком убедительной.       Грег поднял голову. Показалось, или вдалеке мелькнул огонь? Нет же, вот ещё раз, ещё. Не поезд, шума не слышно. Кто это? Одинокий путник? Путевой обходчик? Или…       Прикоснувшись к камню напоследок и отбросив окурок прочь, Грегори решается и идёт вперёд, на свет. Может, человек заблудился и не знает, как пройти в город? Несколько раз окликивает вероятного скитальца, но в ответ слышит лишь шелест ветра и деревьев. Деревьев?       Грег сам не заметил, как его со всех сторон обступил лес, а огонёк то появлялся, то исчезал, мелькая меж стволов. Но не был опасным. Точно такой же, когда-то давно, и вывел обратно, в реальный мир. Только вот сейчас никак не желал останавливаться, а тьма вокруг становилась плотнее. Там, у изгороди, было ещё сравнительно светло, теперь даже сам снег стал словно бы серым и липким.       Вдруг Грег обратил внимание, что всё чаще наступает на пожухшие листья, а потом и вовсе повеяло теплом. Свет впереди замер, как будто давая себя поймать, завис меж двух крупных стволов, а потом неожиданно потух. Грегори растерялся, но не нашёл ничего лучше, чем достать зажигалку, чиркнуть ей и двинуться наугад в свете неверного огонька. Уже через несколько шагов он споткнулся, что-то откатилось от ног прочь. Юноша присел, начал шарить вокруг. Пальцы нащупали холодный металл. Фонарь! Кто-то просто обронил его. Может, его свет и был виден?       Масло ещё осталось. Грегори запалил фитиль, захлопнул стеклянное окошко и поднял фонарь повыше.       В его мягком свете деревья сразу перестали быть зловещими, и скоро меж них нашлась тропа. Смутно-знакомая, как будто Грег уже по ней когда-то шёл. Лес редел, и сама тьма словно бы отступала. Неужели уже рассветало?       На опушке леса, у одного из деревьев как будто кто-то замер в неподвижности. Грегори, не решаясь окликнуть незнакомца, подошёл поближе и поднял фонарь. Сердце замерло.       Там стоял Вирт и смотрел в небо. Не шестнадцатилетний, а взрослый, но, тем не менее, узнаваемый. То же, хоть и огрубевшее, лицо, такой же нескладный… что, если не показалось, брат просто переехал куда-то, за лес, а родители лгали, даже «похоронили» его!       — Вирт! — Грегори побежал, запинаясь о корни. — Вирт!       И замер. Потому что брат, посмотрев на него, шагнул навстречу. И то, что чудилось лишь ветвями дерева, оказалось раскидистыми рогами.       — Зверь!       — Разумеется, — тот улыбнулся. — Но ты же всегда знал, что я буду тебя ждать.       — Где мой брат, Зверь? Отвечай! — Грегори пошёл в наступление.       — О, здесь, неподалёку. Он будет рад тебе. Ты же тот маленький братик? Или нет? Какая разница, он будет счастлив подарить тебе лоскутное одеяло. Уже у всех тут есть такие. Не беспокойся, он часто гуляет на свежем воздухе.       Грегори опешил. Зверь, напяливший личину брата, нёс какую-то чушь про одеяла, и… не выглядел страшным? Может, чуть усталым, странноватым из-за меховой накидки и рогов.       — И ты покажешь, где он? — недоверчиво, но с надеждой протянул Грег.       — Разумеется, — Зверь кивнул, отчего тени от рогов заплясали по поляне. — Тебе только нужно дать мне руку, я проведу тебя.       Грегори колебался. Это определённо происходило не наяву. Может, Зверь ослаб, когда задули его фонарь? Пальцы на ручке сжались крепче. Это тот самый светильник. Но кто манил им через лес? Настоящий Вирт? Лесник?       А Зверь доверчиво протянул большую ладонь. В реальности этого быть не может, значит, и терять нечего. Грег протянул руку в ответ, сжал пальцы Зверя… тёплые.       — Ты уже понял, да?       Тьма вокруг уплотнилась, стала почти ватной. Холодного света от фонаря хватало только на клочок земли и абрис фигуры Зверя. Он не изменился, так же улыбался губами Вирта.       — Брат поднял фонарь, — почти беззвучно шевельнул губами Грег. — Он и есть Зверь.       — Может, да, может, нет. Важно то, что ты видишь. Что ты хочешь. Чему завидуешь. Мечтаешь. Самое тайное желание. Ты всегда хотел вернуться сюда, малыш. Нет, больше этого! Ты хотел владеть Неизведанным, править всеми, до последней лягушки!       — Я больше не малыш, — твёрдо заявляет Грег. — А ты должен привести меня к брату!       — Ты сам к нему придёшь. Уже пришёл, — улыбка Зверя напоминает оскал. — Осталось совсем немного, несколько шагов.       — Но ты меня не пустишь.       — Отчего же? Но это уже другая сделка. Иди сюда и обними меня. Или страх властен над тобой?       Грегори озирается. Ничем не защититься. Только если фонарём, напасть, ударить, разжечь пламя… и лишиться последнего надёжного источника света: когда масло выгорит, сырые листья не займутся. Что, если Зверь соврал? Что, если выход из тьмы найдёт только он? Он не бешеная собака, не злобный дух, вселяющийся в людей. Он не сожрёт, нет. И не покалечит. Он вообще не приносил вреда. Люди отчаивались сами и прорастали деревьями. Или верили в чушь, потому что просто хотели в неё верить.       Под накидкой Зверь обнажён. Он замер и ждёт, он хорошо умеет ждать.       Грегори понимает, что придётся сдаться, что всё будет грязно, что его, возможно, оплетут ветки и задушат, поглотят, сделают центром Эдельвудского древа. Задувает фонарь и шагает во тьму. Зверь прав, можно владеть только через страх, он никогда не исчезает полностью. Зверь горячий. Его руки сильные, уверенные. Раздевают, гладят. Легко толкают в грудь.       Грег упирается спиной в древесную кору и, ничего не видя, чувствует дыхание. Зверь пахнет домом. Едой и пылью, а ещё сухими цветами и немного мелассой. Разве это ароматы ужаса?       Целуется он нежно. Обнимает крепко и уже не кажется братом. А кем же тогда? Тонко и жалобно застонав, Грегори смиряется. Он хочет находиться в тепле, в домашнем уюте, чтобы его так вот обнимали, как маленького… но ласкали, как взрослого. Звякает металл.       Зверь видит в темноте то, как доверчиво льнёт к нему добыча, как паренёк сам, без подсказки, приподнимает согнутую ногу, остаётся только её перехватить, подступить ближе.       Грег чувствует, как скользят умелые пальцы Зверя, как член покрывается маслом из фонаря, оно стекает, щекочет анус, к которому что-то прижимается, давит…       Зверь без труда удерживает вскрикнувшего юношу, не даёт ему вырваться, плотнее вжимает в дерево, двигает бёдрами, вгоняя член глубже. Всё должно быть в порядке, тут столько масла, что любая искра фатальна.       Но Грегори не помнит о зажигалке в кармане куртки, валяющейся у корней. Он глухо стонет, сбивчиво дышит. Больше не больно. Стоило только расслабиться, довериться Зверю, без конца целующему, как стало лишь тепло и тесно. А потом, когда Зверь ласково сжал член, потёр, растирая масло — извращённо-приятно. В голове поселились звон и пустота. Не важны стали Неизведанное, брат, реальный мир. Остались только запах Зверя, вкус его слюны и всё ускоряющийся темп.       Всё было даже слишком просто — добыча оказалась покорной и похотливой. Он сдался. Смирился. Подчинился. Во власти. Наивный. Мальчик. На каждую отрывистую мысль из хоровода похожих, Зверь двигался. Быстрее. То, зачем это всё. Ещё быстрее. Он уже понял. Он знает. Он готов.       Кончил Грег тихо, закусив губу, обняв Зверя. Тяжело дыша, чувствовал, как внутри стало жарче. Зверь тоже кончил, не вынимая, тихо рыкнув и обняв в ответ. Так, как будто они всю жизнь были знакомы, как заклятые враги, друзья, братья, любовники… кто ещё? А после отстранились друг от друга. Зверь снял с себя мантию, набросил на плечи Грегу.       — Пойдём, — попросил его и шагнул прочь.       Грегори, пошатываясь и переводя дух, побрёл за ним. Тьма вокруг рассеялась, и он чётко мог разглядеть, как обнажённый Зверь тихо шёл по просеке впереди. Лес кончился резко, и Грег от неожиданности остановился.       Впереди было знакомое поле, в нём стоял маленький домик Аделаиды, который теперь обзавёлся сарайчиками, курятником и палисадом вокруг. На бельевой верёвке полоскались по ветру лоскутные одеяла.       И Грег ощутил, что не может сделать ни шагу из Леса. Только не в масле и сперме, текущим по ногам, только не в этой накидке, только не…       Это же не по-настоящему, верно? И этот холод, сковавший всё тело, его не должно быть погожим утром… который вдруг проходит. Грег замечает что-то у ног, наклоняется. Это фонарь. На дне столько же масла, сколько и было — чуть-чуть, кажется, оно вот-вот закончится.       Зверь давал возможность вернуться, так же? Не замёрзнуть насмерть там, в реальном мире, у могилы или в бесконечном пути по шпалам. Можно было ему не верить, не подходить, не касаться… блуждающий огонь вывел бы обратно.       Грег обхватывает голову, её раздирает боль, как будто что-то прорастает сквозь череп изнутри.       Зверь идёт по полю, сминая босыми ногами ростки пшеницы, нежась в утренних лучах, жмурясь. На его рогах набухают почки. Где-то в синей вышине пронзительно кричит птица.