silence

тор притаскивает его к старку как больную ободранную кошку, которую жалко в приют - обгрызут да сожрут - или усыпить, живая тварь же с сердцем бьющимся, сбитым, пораженным паразитом, стрекочущим где-то внутри под твердыми бугристыми костями, медленно прогрызая сосуды и поражая лживое тело. локи молчал в пятницу, среду, вчера, завтра, отвратительно свирепел, всплескивая руками и не в силах контролировать свое подобие магии, импульсивные всплески, порождавшие деструкцию. его тело выедала дрянь, заставляя быть немой рыбой, которой невмоготу совладать с собой. тогда тор притаскивает его подобно заботливой матери-наседке с синдромом гиперопеки в последней фазе по сдвигу, будто тони старк это шаман-целитель и возится с каждой ободранной кошкой, которая пыталась подчинить себе весь мир и все еще готова выдрать тебе глаза при удобном случае со всей господской нежностью. отказать тору довольно-таки сложно. отказать тому, у кого все еще есть молот в принципе сложно. запястья локи скованы, от злости больнее нужного. лайфесон сейчас как одуревший ребенок с двойным комбо, голос которого застрял далеко внутри грудной клетки. он шлепает губами, пытаясь сказать, словно костистая тварь на жаркой мели. его связки все еще пластичны, но голос - пустота. если богу станет плохо, то где послушники, что услышат его немой вой? питеру не симпатизирует иисус, будда, господь лжи. локи сейчас непривычный, может, забавный. ему хочется сострадать, как и хотелось сострадать каждой облезшей уличной кошке, которая не может найти свой дом даже под ребристыми колесами австралийского автопоезда на тридцатом километре. даже если эта кошка переносит в своем брюхе нечто хуже токсоплазмоза и могла заразить весь мир. но страдала сама же. старк говорит: «заразно». «заразно» значит не приближайся к нему, ты ведь деточка малая, не знаешь, что с тобой станется пред таким злым мальчиком. из питера вышел бы ужасный переводчик или составитель толковых словарей, но сам он себе не жалуется. злой мальчик маячит перед ним периодически на кухне, гостиной, в коридоре. тони, может, бесится, злится да перетерпится ему, свыкнется, давать ободранной кошке человеческие условия, а не вакант абсолютной крысы в лаборатории надломляет его гордость. но не избавляет от презрения, ненависти. если он убьет бога, вытравливая из него дрянь, не станет даже извиняться. «бывало и хуже, одинсон». «он нарвался сам на проблемы». «эта дрянь убила бы его сама». но питеру паркеру, как каждому пятилетнему ребенку в возрасте шестнадцати годов, было интересно. любопытство пандоры превознемогало ее страх, позволяя выпустить все беды, кусающие землю за сплюснутые бока, вместе с надеждой. питер паркер не ребенок пирра, но не может удержаться. господь облачается в мидградскую одежду, злится с прищуром змеиных глаз, все еще пытается открыть пасть и прошипеть гадость, но смыкает губы с ощущением легкой растерянности. кошке выдирают ее клыки и зубы, но кто сказал, что они не отрастают вновь? питер видит и наблюдает, как старк раздраженно возится с дрянью, засевшей внутри бога. приятного мало, кроме того, что паразит не заразен, не восприимчив к жалкому человеческому телу. может быть от этого умирают все боги, в которых здесь верили. питер поджимает губы. гордыни у лживого господа больше всего живого. он сидит на кухне в одиночестве, не берет с чужих рук, его разум воспаляется, мысли вязью бьются в черепной коробке. но вблизи локи интереснее. это не иисус, будда или ганеша, это живое божество, сжатое тисками собственных погрешностей. паркер шумит с кофемашинкой, ощущает неловкость вторжения в чужое пространство, но придвигает кружку с потрескавшейся каемкой и дурацким рисунком микки мауса. пусть божество принимает это жертвоприношением косвенным путем из латинской америки. старк умеет плеваться ядом, говорит тору, что все могло быть и хуже. но куда уже хуже, если божество умирает. а матерь-наседку с синдромом повышенной гиперопеки нужно периодически успокаивать, чтобы утрата не легла атлантовым грузом на плечи одинсона. может быть лайфесон мог быть куда более замученным, изнеможенным. у тони слишком много дел, чтобы посвящать себя одному богу. он просто не мог. или не хотел. в его случае разницы как между чумой и эболой: все равно подохнешь. будешь страдать, будешь мучаться, так зачем же излишек озабоченности? питер не лезет в эти его взрослые дела. он просто смотрит на локи. господь лжи фыркает, язвит внутри себя, но богу не доверяют даже чертов телефон с озвучкой текста, это как уроки молчания где тебя постоянно унижает твой учитель, а ты ничего не можешь сделать. даже пожаловаться матери. ведь она мертва. тор ему не мамочка, локи всегда встречает его с холодом, безразличием, смотрит тяжелым взглядом, говорящим: "ты затащил меня в такую задницу, братик, а я все равно умираю". вот локи и умирает, слабнет, растворяется. молчание это великий дар. но богу лжи это противоестественно, чужеродно, неправильно. питер позволяет ему лгать себе надменным видом, задирая горделиво нос и смотря с презрением. даже если паркер это жалость ко всем ободранным кошкам, а не презрение и ненависть. отвращения не меньше. он просто добрый и глупый ребенок. лезет к нему, не слушается мистера старка, добавляет в кофе слишком много кокосового сиропа, что тошнота скребет горло, решает матанал на коленке и вслух, создавая иллюзию беседы, нет, серьезно, господь лжи отвратительно фыркал и тыкал ледяной ступней в бок мальчишку на таких же отвратительных и глупых ошибках. человек-паук снимал с деревьев и крыш всех запуганных и покоцанных кошек. питер паркер успокаивал их и возился. локи просто большая кошка, некогда опасная, а сейчас беззубая и с обнаженными лапами. паркер видит стертую кожу запястий от блокаторов старка. забота об общей безопасности, ничего личного. его все еще остерегались, даже побитого и измученного. возможно, лживому господу это льстит. питер не знает. он лишь может неловко отложить тетрадь, исписанную неровным мелковатым почерком с грязной мазней. страшно ли касаться бога, видеть его кошкой, которая не смогла найти себе дома под колесами австралийского автопоезда на тридцатом километре? скорее волнительно. руки у бога холодные, угловатые, истертые терпким холодным металлом. под ладонями бога теплится-грызется смерть, разъедает ледяное тело. такое иногда случается. - папа говорил, что все боги, в которых люди перестают верить, уходят на другие планеты. я всегда представлял зевса где-нибудь на марсе или юпитере, одинокого и замерзшего, - питер неловко изображает улыбку, касается подушечек чужих пальцев, чувствительные, с тонкой кожей, привыкшей к магии, а не тяжелому оружию. локи это не нежность и чувственность, это все тот же господь лжи, вопрос лишь в оболочке. если верить в господа лжи он не уйдет с земли? питер не знал. он не предпочитал брахму, сириуса или цефея. но предпочитать смотреть с чужие уставшие глаза куда насладительнее слепой веры. - я знаю, что мистер старк не хочет вашего излечения. но может, может ради тора он это сделает? - паркер, ты несешь глупости и глупости это пусты и звенящи. - тор же не перенесет вашей смерти. а перенесешь ли ты, питер паркер, греющий под своим боком огромную облезшую кошку? может быть да нет не знаю . локи заглядывает в глазенки мальчишки. такие глупые, наивные. у иисуса тоже были карие очи, он был так же доверчив, так же глуп и юн, может быть даже так же держал у сердца диких обездоленных животных. лайфесон открывает рот, шлепает губами, как рыба, говорит же что-то, говорит. а питер смотрит дурачком, пытается прочесть, неосознанно повторяя. никакого амслена. глупый-глупый юный мальчик, ты ничего не понимаешь, держа лживого господа за руки и гулко бьющуюся мощную мышцу. язык лжив, но глаза зеркальны даже у бога. и ему больно, и ему тяжело, и он умирает. секундой бог лжи навсегда замолкает и уходит на другие планеты