под кожей

      Дазай всегда улыбается очень устало, будто сам факт этого мимического движения уже в большей степени утомляет его.       И всегда пьёт, чтобы забыться. Будто выпивка может не только заглушить его патологическое стремление к смерти, но и спасти от ужасов работы и тягости мыслей. Именно так видит это Одасаку, обхватывая друга поперёк талии, когда тот чуть было не валится со стула. И пусть они почти одного роста, Дазай, выпрямившись, умудряется уткнуться лицом куда-то в его плечо. У него теплый лоб и очень медленное дыхание.       — Сам дойду, — голос Осаму необычайно тверд даже тогда, когда он сильно пьян.       — Не в этот раз.       Сакуноскэ забрасывает чужую руку на своё плечо. Дазай наверняка морщится от этой заботы. Как всегда терпит это неуместное внимание к себе — Ода, пожалуй, единственный, кто успел заметить, что молодой исполнитель любит быть на виду, но так, чтобы оставаться при этом незаметным; старается раз за разом вызывать у окружающих скорей неприязнь своими бравадами, чем желание искренне помочь в трудную минуту.       — Только потому, что это ты.       Дазай тянется свободной рукой к лицу, чтобы поправить повязку на глазу. Ода уже давно догадался, что с глазом-то все в порядке, но вот остальное… Уже пару недель загадка бинтов не давала мужчине покоя после того, как он заметил, что на одном запястье виднелось кровавое пятно. Кровь, конечно же, могла принадлежать кому-то чужому, но Сакуноскэ разглядел и ещё кое-что под повязкой бинта, край которого так некстати сполз, обнажая кусочек кожи.       Осознание увиденного пугало. Но одновременно с этим вызывало вопросы, жгущие кончик языка в странном желании их озвучить.       — Слышал, что ты живёшь с Накахарой.       — Прежде чем он прикончил бы меня за завтраком летающей сковородкой, я съехал, — Дазай пожаловался вполне серьезно, будто не замечая понимающий смешок друга, и указал рукой нужное направление. — Тут недалеко.       Следующую часть пути они молчали. Оставалась только светлая лунная ночь, прохлада ветра, тяжелое дыхание, в котором до сих пор чувствовалась терпкость выпитого виски. Дазай убрал руку с чужого плеча только у самой двери, быстро поворачивая ключ в замке и, как самый настоящий радушный хозяин, пропуская Оду вперед.       Только потом он щелкнул выключателем. Свет лампы тускло освещал прихожую, когда Осаму привалился к стене спиной, поглядывая на своего спутника с молчаливой решительностью и насмешкой в темных глазах.       — Я знаю, зачем ты пришел. Заметил их, Ода?       Сакуноске кивнул, не решаясь выразить словами просьбу, которая и так оказалась понятна Осаму. Тот тяжело выдохнул, разматывая бинт на запястье — на том самом, что занимало мысли мужчины уже несколько недель.       Любопытство — не порок, но иногда хочется вписать его в существующий список оных.       — Никто не знает. И не должен знать. Ты же понимаешь, Ода? — Осаму криво усмехается, когда друг отшатывается от увиденного, но при этом не может оторвать взгляд от тонкой коросты болячек на бледной коже. Наверняка даже так Оде понятно, что он видит перед собой.       Дазаю не нужно быть провидцем и читать мысли, чтобы понимать, какие вопросы зреют в чужой голове: глупые, грубые, страшные. Вопросы, на которых у Осаму никогда не будет ответа — даже перед самим собой.       Но не зря он считал Сакуноске другом. Тот так и не озвучивает ни одного из них, не нарушает хрупкую и пока почти еще эфемерную нить доверия — лишь вздыхает тяжело, переводит взгляд выше, будто ныряя в карий омут глаз Дазая, тонет в ледяной пустоте его безразличия.       А потом уходит.

Чтобы вернуться снова через пару дней.

      — Я хочу видеть больше.       Это первое, что слышит Дазай, когда открывает дверь перед Одой. Ни приветствия, ни объяснений. Не то чтобы они действительно требовались — для Осаму гораздо важнее то, что он замечает, как решительно трепещут крылья носа мужчины, как его сильные руки сжимаются в кулаки. Этого достаточно для большего.       Безупречный человек снизошел до падшего. Осаму кажется это смешным — он действительно смеется фальшиво, но при этом с некой обреченностью отступая сутулой тенью вглубь квартиры.       Он не помнит, когда это началось. Он не знает, был ли кто-то, хотя бы однажды видевший то, что скрывали его бинты — жалкий кокон, прячущий от окружающих не только саму суть его неполноценности и безумия, сколько истину. Он не хочет верить, что все же находит в себе силы показать, действительно открыться.       — Ты нашел его смысл?       — Святой*, — Ода произносит ответ одновременно с вопросом.       Немецкое слово будто бы до сих пор жжется на сетчатке, навсегда отпечатываясь где-то в глубине глаз. У Осаму даже комната выглядит безликой и пустой, а диван продавливается, когда на него садишься, и жутко скрипит. Бинты Дазая шершавые и затянуты так туго, что на его коже остаются красноватые метки следов.       Но даже так Сакуноске четко видит слова.       Они повсюду. Не хватает беглого взгляда, чтобы заметить каждое: взгляд цепляется за death и honte** на груди слева. Ода подается вперед, касается второго слова сначала кончиками пальцев, очерчивая каждую букву, а затем — губами. Он жадно вслушивается в судорожный выдох Дазая, прижимается к его груди, наслаждаясь лихорадочным стуком сердца.       Сам Осаму напоминает статую. Напряженный, недвижимый и серьезный, но единственный глаз, не скрытый бинтами, лихорадочно созерцает. Он не мешает Сакуноске снять бинты с его рук тоже, постепенно оставляя верхнюю часть тела полностью обнаженной. В такие моменты, когда плотные повязки не стягивают кожу, Дазаю каждый раз мерещится страшный зуд и холод, а шершавая кожа с рытвинами сотен слов покрывается мурашками, но теплое дыхание Оды действительно согревает, лечит не только тело, но и душу.       Заставляет забыть Дазая о собственном пугающем уродстве.       Если некоторые человеческие религии трактуют человеческое тело как храм, то Осаму давно с лихорадочным удовольствием осквернил стены собственного — вырезал лезвием то, что гнило внутри и отравляло мысли.       Слова. Их пестрая многоязычная сеть раскинулась от самых лодыжек и запястий вверх, заканчиваясь на уровне торчащих ключиц.       Слова были панацеей от страхов.       Губы Оды — сухие, но такие приятные — коснулись знакомого иероглифа на плече, словно он действительно не боялся увиденного. Даже во взгляде Сакуноске не скользили презрение и ужас.

Оба не знали, как им повезло друг с другом.

      Утром Дазай достал лезвие и антисептик, насвистывая под нос очередной прилипчивый мотивчик. Любимое зеркало на окне всегда стояло устойчиво, позволяя и теперь отлично видеть чистый участок кожи под правой ключицей.       Осаму всегда боялся боли, но только не такой — лезвие царапает кожу почти приятно, хотя и не так глубоко, как нужно. И пусть все равно приходится стирать мешающуюся кровь, вечером нужно будет повторить действие, чтобы закрепить слово — сохранить его на коже с таким же трепетом, как и сотни остальных.       Дазай прикусывает кончик языка, заканчивая на конце змейку латинской s, а потом с каким-то внутренним ликованием созерцает плоды собственной работы:       Immortalis***.       Ода точно оценит.