Огонь, что лечит и калечит

Брякает ветряной колокольчик на окне, когда открывшаяся дверь кабинета создает сквозняк. Дампир ежится и поспешно захлопывает ее, недовольно оглядывая невзрачное помещение; колокольчик, замирая, смолкает, но в кабинете по-прежнему жутко холодно — очень некстати, когда на тебе только майка да брюки. Дампир растирает ладонями голые плечи и подходит к окну; закрывает и его тоже, тоскливо всматриваясь в картину за стеклом. В этот раз он, по всей видимости, в каком-то офисе. Здание совсем невысокое — три этажа — и ужасно напоминает то, в котором он не раз бывал еще ребенком… Дампир бегло осматривает рабочий стол, захламленный пищущими принадлежностями, бумагой и прочей ерундой; переводит затем глаза на удобное, но скромное кресло с поцарапанными подлокотниками, на узкий книжный шкаф в углу, на тумбочку с маленьким аквариумом, где поблескивают боками солнечные рыбки, на стенды вдоль стены, уставленные огромным количеством разноцветных папок… Да, это несомненно отцовский кабинет. Значит, здание — первое архитектурное бюро отца, где тот работал на старте карьеры. Только вот за окном — не привычный пейзаж окраины Андориуна. Вообще не родная Хэмбрийская пустошь с ее колючими деревьями, многочисленными каньонами и степными долинами. Только серость. Туман, а может, марево или дым. Что-то тяжелое, густое — выглядит неестественно, как молоко, — и в этом чем-то здание висит, как в воздухе — не видно ни земли, ни неба… Дампир тяжело вздыхает и устало опускается в отцовское кресло, безотчетно для себя проводя пальцами по царапинам на подлокотниках. Совсем как настоящие — отец всегда выпускал когти, когда нервничал или злился. В последний раз Дампир видел этот жест, когда объявил, что уходит в море — наперекор традициям наследия и желанию родителей воспитать из сына акушера-гинеколога, в мать. Мол, если от одного родителя наследуешь родового зверя и фамилию, то от другого — профессию. Кто такие традиции придумал, Дампир не представлял, но манера плыть против течения и все делать по-своему в нем отчего-то укоренилась едва ли не с рождения. Впрочем, на акушера же он в итоге и выучился — но это было просто нечто вроде бонуса к должности пиратского корсара. Однако родителей эта новость отчего-то не обрадовала — так же, как, собственно, их никогда не радовало абсолютно все, что Дампир делал. Все всегда не так, во всем хуже, чем другие; дефектный, позор всего рода, витающий в облаках, изнеженная девка… Что там еще отец ему втемяшивал? Да много чего. Не словами, так действиями — он был очень изобретателен в выборе наказаний, а мать перечить доминирующему роду не имела права, вот и отмалчивалась. И что в результате? Изодрали в тряпки душу, изувечили личность, наградили кучей комплексов — и отреклись. Прямо так и написали в последнем письме: сына у нас больше нет. Что же, отличная кульминация для их семейной драмы… Так вот какую шутку на этот раз решило сыграть чертово подсознание? То леса, то горы, то вообще какие-то непонятные и незнакомые места. Но в последнее время все чаще места наоборот привычные, памятные, знакомые — из детства и юности. Сейчас вот — чертов отцовский офис, воспоминания о котором ворошить совершенно не хочется, как и вообще лишний раз думать о папаше-тиране. Видимо, наигравшись на страхе неизвестности, Зверь решил исказить картинки прошлого и расковырять старые раны?.. — Молодец. Ты ведь этого хочешь, не правда ли? Дампир резко вскакивает, судорожно озирается по сторонам. Но кабинет пуст — только стало заметно теплее. А голос Зверя тем не менее продолжает рокотать где-то рядом, вокруг, внутри; повсюду и нигде. Одновременно и высокий, и низкий; и женский, и мужской. — Это ведь твои мысли. Ты думаешь об этом, вспоминаешь. Но почему именно кантора Лайло Монро, а? Никак, соскучился по папе? Что же это, форма мазохизма какая-то?.. — Заткнись! — Дампир в бешенстве ударяет кулаком по столу, лихорадочно облизывает враз пересохшие губы. Напрасно продолжает высматривать по углам Зверя. Жуткий насмешливый хохот всполохами взрывается где-то за спиной, взлетает к потолку, мельтешит то тут, то там. Раздражает, злит. И, несмотря на количество прошедших лет, все так же пугает. — Затыкаешь сам себя? — участливо интересуется Зверь откуда-то из-за шкафа. — Могу и замолчать, если хочешь. Но надолго ли?.. — Делай, что должен, и убирайся! — Дампир размашистым движением скидывает все канцелярские предметы со стола; в яростном порыве опрокидывает кресло. Рефлекторно заостряются когти, хотя против Зверя они не помогут — они оба это знают. Каждый раз одно и то же, и к этому не получается привыкнуть. Огненно-рыжие волосы лезут в глаза, липнут к вспотевшему лбу. Дампир нервно смахивает их, и именно этот момент выбирает Зверь, чтобы подлететь неуловимой тенью совсем близко — невесомо обнять за плечи, обвить ноги, провести языком вдоль кромки заостренного уха. Дампир дергается и коротко вскрикивает, пытается вырваться, но в следующую же секунду оказывается прижат к столу чем-то, казалось бы, невесомым, неосязаемым, эфирным, но при всем этом неимоверно сильным. Парадоксально… Зверь проводит острыми черными когтями по бокам, разрывая майку и оставляя на коже кровавые полосы. Дампир рычит, брыкается, но Зверь придавливает все сильнее — пока дышать не становится совсем трудно. В нос ударяет запахом пепла и металла, кожу обжигает горячим воздухом дыхания Зверя. На периферии прыгают по стенам и мебели красные блики. Дампир выворачивает голову, чтобы встретиться со своим личным кошмаром лицом к лицу. Зверь нависает сверху бесформенной черной тучей — не разобрать ни глаз, ни рта, ни конечностей. Клубится дымом, бурлит дегтем, осыпается углем. Но Дампир знает, что Зверь смотрит на него с хищным заинтересованным прищуром, что он облизывает длинным языком острые зубы, что терзает прямо сейчас его тело когтями-лезвиями. И Дампир утешает себя тем, что Зверь на самом деле не черный, а из яркого лечебного пламени, мягкого и согревающего… — Давай, мой милый, покричи для меня, — ласково воркует ему в губы Зверь, попутно стягивая с отчаянно сопротивляющегося тела сапоги и брюки, дразняще поцарапывая чувствительную кожу внутренней стороны бедра. — Ты ведь хочешь этого. Хочешь получить свою награду… Для кого ты всякий раз играешь этот спектакль, для кого ломаешься? Ты здесь один… Щупы из черноты переворачивают на спину, оглаживают нежно по груди и животу, пока шипастые крылья продолжают прижимать жертву к столу. Дампир отворачивается и жалобно скулит, когда промежности касается нечто, похожее на руки. Мозолистые, крупные… К горлу подкатывает тошнота, на глаза наворачиваются слезы, а руки и щупы продолжают невесомо порхать по телу, одновременно принося и удовольствие, и боль. В голове вспыхивают давно забытые образы, кабинет вокруг сливается в серую кляксу. Тело словно нашпиговывают свинцовыми иглами — мучительно больно, до омерзения хорошо. Обсидиановые крылья укрывают, будто одеялом из колючей проволоки, раздражают кожу до нестерпимого зуда. А Зверь довольно поцокивает языком где-то то в районе паха, то губ, то груди — везде. И щупальца везде, и язык, и руки… — Давай, покажи, как тебе нравится… Щуп? Рука? Его или Зверя? Уже не разобрать. Дотрагивается до ломоты приятно на контрасте с острой резью, что расходится волнами от прикосновений когтей и зубов. Мягкие движения по члену, вверх-вниз, а в рот проникает черный палец-щупальце — надавливает на язык, изучает зубы, щекочет небо. Крик? Или стон? Все одно. Все более резкие толчки по стволу — рукой? Когтистой лапой? По телу разливается кипяток, кровь густеет. Краткий вскрик, и Зверь урчит одобрительно где-то у виска, слизывая каплю пота у кромки волос. Упивается, тварь, страхом, болью, стыдом, пороком — тормошит всех внутренних химер. Вязкое семя жжет живот, подобно расплавленному железу. Дампир в отчаянии жмурит глаза и отворачивает пунцовое лицо, чтобы не видеть то, что мерещится в глубине безликой черноты. Стыдно, мерзко. Грязно настолько, что вовек не отмоешься. А черные отростки все не останавливаются — оплетают плотными тяжами, просачиваясь в каждую пору. Ласкают? Царапают? Знакомая комбинация из прикосновений воскрешает в голове ворох воспоминаний, и сознание тут же проясняется. Собрать жидкость с живота, погладить обмякший член, перекатить чувствительные яйца, проскользнуть ниже… — Нет! Вспышка боли разом, во всем теле — резко, внезапно, как взрыв петарды. Дампир с криком выгибается в крепкой хватке, заходится крупной дрожью от алгии каждого органа, когда острые шипы-лезвия входят под ребра, в задницу, под поясницу; когда начинают хозяйничать внутри, перемешивая внутренности в однородную мерзкую кашу. Зверь глотает его крик, впиваясь зубами в рот, до крови терзая губы, трахая языком-жгутом в самое горло. А конечностей уже словно и не две, не четыре, даже не десять. Рвут на части, ломают, мучают. Прикосновения невообразимо горячие — обжигают до волдырей, и Дампир давится воплем ужаса, когда слышит, как трещат кости, рвутся сухожилия, лопается кожа. В окровавленные губы утробно рычит Зверь, поглощая все больше, сильнее, глубже… Кажется, глаза вот-вот лопнут от натуги, а мозг взорвется — от чудовищной агонии, что лапами Зверя уничтожает тело, превращая его в бесформенный шмат мяса. Жар вокруг все нарастает, а в ушах стоит высокий звон, который с каждой секундой меняется, рассыпается осколками и собирается в причудливый узор звукового калейдоскопа. Сливается с криками, с ревом Зверя, с треском ломающегося стола, превращаясь в… Дампир распахивает глаза. Тот же кабинет, та же обстановка. Сам он так же сидит в отцовском кресле. А на коленях ютится маленький комочек огня. Пульсирующий, уютный, приятно согревающий, но совсем не обжигающий — боли больше нет, нисколько, а призраки прошлого уже видятся столь далекими, неважными. Есть только теплая энергия, наполняющая весь организм, как после крепкого сна и продолжительного отдыха. Дампир знает, что эта энергия восстанавливает не только тело, но и душу — потому уже не удивляется. Такая уж особенность у огня феникса — способного как убить, так и воскресить. А этот огонек на коленях, эта крошечная крупица солнца, как ни странно, поет. Мелодия высокая, звонкая, тягучая. И она ли, или сам огонек окрашивает серый кабинет яркими красками — Дампир не представляет. Но мягко и умиротворенно улыбается знакомой песне, которая умеет залечивать любые раны — сам не раз пел ее… — Люблю, когда ты так улыбаешься. Зверь переползает с колен на грудь, льнет к телу все плотнее, обволакивает мерцающим коконом, частично забираясь под кожу, сворачивается на шее пушистым воротником света. Сытый, довольный, родной. Дампир откидывает голову на спинку кресла и рассеянно проводит ладонью по теплой перьевой шкурке. Под пальцами приятно покалывает, тело наполняет невероятная легкость — будто воздухом накачали. Дампир скашивает глаза на Зверя, что теперь доверительно улыбается острозубой улыбкой и обожающе глядит на него золотисто-карими раскосыми глазами. Отражение, как есть. И Дампир в который раз задается вопросом — как же выглядят звери других оборотней? У каждого рода свое воплощение, свое животное, но внутренний зверь наверняка у всех похожий. Клубок из страхов и пороков, желаний и инстинктов — он живет внутри каждого, озлобленный, голодный. И каждому такому клубку нужна своя плата, чтобы выйти наружу, взять ненадолго контроль над разумом, высвободить природную силу. Не отдельное существо, а кусочек целого, единого. Часть души, до поры до времени спящая — нужно лишь разбудить, и Зверь безоговорочно проснется… Проклятие, что лежит на всех детях Хэмбрийской пустоши. И у каждого есть подобная неприятная необходимость, от которой не сбежать. Золотой сгусток стекает жидким пламенем по плечам и спине, обволакивает второй кожей, разливается магмой по венам, взрывается сзади яркими крыльями. И офис начинает рушиться. Осыпаются камни, трещит дерево, а вокруг рвется серое полотно, обнажая насыщенную красками реальность. Все проблемы начинают казаться несущественными, неважными; страхи — глупыми, обиды — пустыми. Дампир смеется, раскидывает руки; шуршит соскользнувшая на палубу одежда, и в небо стрелой устремляется феникс. Внизу остается море, корабль с командой — весь мир. Огненный след ножом разрезает облака, крылья из чистого света застилают солнце. И, проникая в самые глубины души каждого слышащего, лечебным огнем вспыхивает над океаном песня феникса.