лишь встречи на часах

После их последней встречи Иван на добрые две недели прослыл пиздоболом и прочими синонимам, которыми его крыл Артур. Брагинский что-то скрывал. Скрывал и прятал, что так и хотелось распилить ему череп и вынуть мозг. Несмотря на то, что они встретились на следующий день после «прекрасного» похода на кладбище, воспоминания о котором не вызывали чувство безопасности, Иван вел себя так, будто они вчера и не виделись вовсе: мило и приветливо улыбался, расспрашивал о чем-то левом, а сам не говорил ничего, даже любезно совет не предоставил и, кажется, мыслями находился в далеких углах астрала, если не под наркотиками. Но по его лицу было видно, что он для себя что-то извлек, узнал и теперь старательно прятал. Замечено это было не сразу, а только тогда, когда Артур сам об этом спросил. И лишь тогда, кажется, Иван вернулся в реальность и, непонимающе вглядевшись в собеседника, быстро и ловко перевел тему на самочувствие Артура. В полной мере до сознания дошло, что психолог явно ловит флюиды с космоса вместо того, чтобы ловить их с Земли, а конкретно от Артура. Только тогда, когда парень протянул ему конверт с деньгами и собрался уходить, Иван принял подношение и сказал, что рад за прогресс Артура в общении с реальными людьми, и это почему-то задело: не столько отвлеченность психолога, сколько то, как просто было произнесено «реальные люди», как будто в Артура была потеряна всякая вера, причем от человека, который обещал помочь любыми способами (кроме антиобщественных, конечно). Возможно, это было сказано без какого-либо подтекста, и благо Артур подумал об этом прежде, чем открыть рот и наговорить лишнего, но на Ивана он обиделся. И только вечером, идя на свою работу, он прокручивал в голове события сегодняшнего дня, остановился, все понял, и в сторону психолога полетели оскорбления. Застала эту гневную тираду неразлучная парочка в лице Франциска и Антонио, которых Артур старательно игнорировал. Не потому, что мог себе позволить такое обращение к мертвым без последствий, а потому, что прекрасно знал, что те были на кладбище и все видели, но ничего не сделали, хотя могли. Вот и доверяй им после этого. Эмили не разделяла настроение Артура, как бы на нее не перепадал весь его негатив, за который он, конечно, извинился, но уже под конец смены. Он пообещал купить ей в следующую встречу какое-нибудь угощение. На ее расспросы, по поводу всего этого, Кёркланд говорил, что один козел все испортил. С ней у Артура незаметно развязывался язык, за которым надо было уследить, но присущей его подростковой натуре, он почему-то продолжал говорить. Скорее, из желания впустить еще одного человека в свой узкий круг и создать общую тайну с кем-то другим, не причастным ко всему этому, но бессознательно участвующему. Но все равно он вовремя заткнулся, потому что в гневном порыве, кроме слов «мне диагностировали шизофрению» и «на тебя там пялится гнилая масса из угла», что-то цензурное не приходило в голову. Не сказать, что раздражала любая мелочь, скорее всего, эта самая мелочь держала в тонусе и напоминала, что Эмили не виновата и не нужно взваливать словесным потоком на нее свои проблемы, как это произошло с семьей. Ни она и никто другой не мог решить проблемы Артура, кроме него самого, а Иван, будь он проклят, сейчас потерял всякий авторитет, пусть на время, но все же. Артуру почему-то казалось, что все иностранцы такие. Узнав о том, что Брагинский из абсолютно другой страны, парень осознал, что вопросы о его личности увеличивались в геометрической прогрессии, смешивались в общую кучу и не хотели формироваться. Когда вопрос, наконец, был более понятен для изъяснения, то отчего-то становился смешным и никчемным, потому что Артур не был тем, кто может расспрашивать о чужой жизни. Ну, как сказать? Он мог, но, учитывая то, как кратко отвечали ему в прошлый раз на такие простые вопросы, сразу было понятно, что к парню нет абсолютно никакого доверия, и сам Иван об этом говорить не хотел. Работа Ивана слушать и разрушать замкнутость человека, чтобы помочь ему понять себя, но сам Иван, даже если придет в храм исповедоваться, то никому и никогда и слова не скажет. Даже мертвому. Даже себе. Тем, что он разрушал в людях, чтобы они двигались вперед, он сам выстраивал вокруг себя стены, без окон, без дверей, с прочным полом и потолком, потому что именно через собственную замкнутость он видел истину. Только отказавшись от собственных потребностей и нужд, как существа социального, можно было понять другого. До этого Артур допер не сразу, и то с помощью какого-то там философа, чью идею украли, а его жестоко убили. Они любезно поныли друг другу о своих проблемах, пожаловались на людей и как бы разошлись. Радовало то, что он был тем, кто при отсутствии внимания не закатывал истерику, а умел мыслить связно и логически, затрагивая какие-то заоблачные темы из глубин своего возвышенного сознания, которые Артуру было не понять. Тот был рад, что он мертв, чувствуя то самое первенство в познании мира сущего. Потому что жизнь есть и всегда будет, независимо от обстоятельств. Если умирает один, то рождаются два новых, разделив при перерождении душу на двое — такова была его философия и четкая уверенность в знании того, что его держит на этой стороне: нежелание заново жить и кровь, оставленная на бумагах его книги, всеми забытой и обесцененной, но где-то сохранившейся. Этот бродячий философ сам его нашел, как он выразился «я проходил мимо и меня сюда, как будто магнитом потянуло». Потянуло к Артуру, который снова забыл, что дома его братья и на повышенных тонах обсуждал чужую философию, не обращая внимания на деликатный стук в тонкую стену из соседней комнаты. На третью неделю злость к Ивану поутихла. Видимо, наконец, разложив свои заторможенные мысли на полки по алфавиту, Артур пришел к осознанию, что у Брагинского свои проблемы, своя жизнь, свои тараканы в голове, и Артур со своими ругательствами по бессмысленному поводу был обузой, который сам на контакт шел через силу, а когда переступал ту черту, то хрен его заткнешь. Скотт съехал, как и обещалось, обосновался недалеко от колледжа, стабильно наведывался в родной дом несколько раз в неделю, что-то увлеченно рассказывал и подкалывал самого Артура, потому что должной похвалы от матери так и не получил. Артур уже даже не обижался, а демонстративно брал еду и уходил в свою комнату. Семья не мучала расспросами, не требовала от него ответов, и это было хорошо. Он помирился с Франциском и Антонио, и это тоже было хорошо. Иван ему не писал и не звонил, чтобы назначить встречу и это было… плохо. Артур не единственный и он это знал, но все равно было неуютно. До него вообще такие темы шли долго и мучительно, а когда добирались до цели в его голове, то становилось как-то стыдно и неловко. Сейчас его обида казалась никчемной, а сам Артур казался себе тупым, потому что баран — он баран и есть. Сам себе придумал, сам в себе покопался, сам все решил и пришел к выводу, что он самое никчемное эгоистичное создание, которое только о себе и думает. Отчего-то стало тошно. Может, от собственных мыслей, может, от осознания того, что скоро Хэллоуин, и складывалась ощущение, что ближе к этому дню или после него Иван свяжется с ним. Артур этот праздник не любил. Он нравился ему только за саму тематику, историю, легенды, а не из-за сладкого, как у многих, и желания получить порцию адреналина от ощущения чего-то потустороннего. В этот день почему-то именно весь животный сгусток из мертвых скапливался вокруг Артура. Те рычали, мяукали, шипели, гоготали вокруг него, ластились, а призраки людей куда-то пропадали, уходили, а, может, и вовсе растворялись, ведь как сказал Иван: «Если твое внимание полностью сконцентрировано на чем-то другом, то ты можешь игнорировать другие раздражители», но игнорировать не получалось, потому что внимания к себе требовали уже другие. Такие же, но другие. Артур предоставлял им ласку, которую от него ждали, ощупывал мокрую шерсть щенят и после недоумевал, почему ладонь сухая, а ощущения такие реальные. Проходился по ребрам и ободранной шкуре загрызенного кота, ощущая весь этот липкий гнойный сок на своих пальцах, но никогда не чувствуя запаха. И в груди бушевала несдерживаемая жалость ко всем этим животным, горло начинало неприятно саднить, а в глазах стояли слезы. Было обидно за этот мир, будто Артур никогда не видел тех, кто умер своей смертью. Были больные, убитые, замученные, самоубийцы, но никогда тех, кто умер от старости. Все были отчего-то молоды и веселы, пока не скажешь им, что они не живут и даже не существуют, и лишь тогда они выглядели старо, брошено и испугано. Ни разу он не впускал в голову мысль о том, что станет таким же. Просто не хотел. Как и предполагалась, Иван связался с ним после праздника, договорился о встрече, и завтра предстояло вновь войти в этот кабинет, который будет давить на Артура своими стенами, потому что он снова сам себя накрутил. Но как только он туда зашел захотелось спать, было слишком… уютно? Да. Он никогда и никому не скажет, что за эти четыре недели соскучился по атмосфере этого места. Иван каким-то образом создал здесь ощущение обычной комнаты в небольшой квартире, а самого Ивана в ней не было. Ну, Артур посчитал, что тоже особой скромностью не блистает, поэтому в кабинет все же прошел, уселся в кресло и стал ждать. Иван появился на пороге спустя три минуты. Он влетел в кабинет, но, увидев сидящего Артура, остановился, прищурился, будто не понимал, что тот здесь забыл, а когда, наконец, сообразил, то довольно улыбнулся и уже спокойным шагом направился к свободному креслу и сел напротив. У Ивана прибавилось морщин у глаз, синяки под глазами стали отчетливей, а волосы более растрёпано, и во все стороны торчали отдельные пряди, но вид Ивана это не портило, а наоборот придавало определенного шарма. От него за версту исходил запах кофе и приторный сладковатый запах энергетиков. Артур тактично смолчал. Иван, кажется, не спал несколько дней, а, может, и больше. Точно что-то случилось, раз русский так взвинчено вбежал сюда, так выглядит и даже не соизволил поздороваться, хотя Артур ему приветственно кивнул. — Я все обдумал и решил, что хочу перевернуть познания о психологии и психиатрии в целом! — начал Иван так возбужденно, резко и бодро, что Артур невольно отпрянул на спинку кресла. — Твой случай — это что-то! Артур не понимал настроения психолога, но быстро догадался, что «перевернуть» — это значит внести изменения, а раз речь пошла именно про Артура, то Иван готов любезно поделиться своими задумками и, судя по всему вынести это в массы. Эта идея не понравилась, но возразить Артур не успел, Иван ускакал в другой угол кабинета и стал рыться в нижних ящиках небольшого стеллажа, в котором в открытую стояли папки. Выудив из глубины шкафа (явно то, что он хотел скрыть от чужих глаз) старую, ободранную, пожелтевшую от времени папку, которая держалась не на скобах, а на веревочках и имела обожжённые, серые листы, торчащие с каждой стороны в каком-то своем хаосе. — Я покопался в архивах, — папка легла на стол. — и нашел несколько случаев, похожих на твой. Я ориентировался по твоим симптомам, — Иван выложил перед парнем несколько листов с записями. — Но у всех все по отдельности: кто-то просто видел, кто-то слышал, кто-то чувствовал, а у тебя все вместе, но никто так ни в чем не разобрался, и я хочу быть первым. Артур вчитывался и с каждой новой строчкой, что он читал, внутри поднималась тревога, теребила череп, шла по позвоночнику до зуда в копчике. Все это было так, будто он вобрал в себя с каждого человека понемножку и, получив все это, наконец, стал чем-то целым, состоящим из этих отклонений. Руки невольно задрожали, и листы были отброшены обратно на стол. Каждый из этих людей покончил с собой, и, по всей видимости, Артура ждала та же участь. Дыхание сбилось, телу стало жарко, одежда показалась громоздкой, а на висках выступил пот. — Я помогу тебе. — тут же начал Иван, заметив состояние парня. — Не стоит из-за них волноваться! Главное, что происходит сейчас и будет происходить. Артур слушал. Внимательно слушал. Если Иван начинает так говорить, то сейчас разведет демагогию, если ему не ответят. Ему надо знать, что Артур в сознании и может содействовать. Артур в сознании был, но содействовать не готов. И только после того, как парень нашел за что зацепиться, чтобы отвлечься, он смог вновь нормально мыслить, однако свой язык все еще плохо контролировал. Иван дал Артуру отдышаться и, когда тот, поднял наконец свои зеленые глаза, перед этим махнув в воздухе руками, словно отгоняется от насекомых, всем видом показал, что готов слушать. — Я не буду на тебя давить или чего-то требовать, — сразу заверил Брагинский. — Но мне нужно собрать информацию и посмотреть это все на практике, понимаешь? — Артур кивнул. — Все, что я от тебя узнал, по поводу того ребенка, подтвердилось в источниках массовой информации (ишь какие слова знаем). Конечно, кое где она не совпадала, но я не заострял на этом особого внимания, поскольку она в нескольких статьях расходилась, представляешь? Ты можешь свободно взаимодействовать с умершими, но мне интересно знать, откуда это все пошло. Ты можешь что-нибудь сказать о своей родословной? У меня есть парочка теорий, хочу услышать информацию от тебя, — Иван вернулся в свое привычное положение. Голос стал спокойным и ровным, поза в которой он сидел стала, как и была раньше: прямая спина, закинутая нога на ногу, рука, опирающаяся на подлокотник и переплетающаяся пальцами другой руки. Он снова выглядел, как человек с картинки, которых обычно фотографируют для брошюр: профессионал, внушающий доверие и на которого можно положиться. — Я этим не особо интересовался, но могу расспросить. — Это хорошо. Ну, так, что у тебя произошло, за этот месяц? — вновь сменил тему Иван, давая Артуру возможность выговориться. И несмотря на то, что Иван все это сделал для него: достал эти записи, и похоже, что незаконно, раз их спрятал, не спал, видимо, тоже из-за Артура, но этот самый Артур, который хоть и благодарен, все равно вынесет ему мозг новым потоком информации, касательно 31 октября, что-то затронет так по мелочи, но своего добьется. *** Складывалось ощущение, что Артур за этот месяц как-то отупел, потому что другого объяснения своему поведению он не находил. Сам становился для себя непонятным. Откуда вязалась такая импульсивность и непродуманность в действиях? Осмелел, видимо. Иначе становилось непонятно, почему после выноса мозга человеку, который, вроде как, не виноват, но отомстить за потраченные нервы кому-то надо, нужно пригласить его на «прогулку». Не подходящее слово. До него все доходило до раздражения долго, не потому, что он, действительно, был глуп, а потому, что идти на поводу у своих внутренних желаний, совершенно не разбираясь в общении и имея плохой опыт в социализации, было расточительно для душевного спокойствия. Это, скорее всего, была инициатива его подсознания, которое он послушал, а не здравого смысла или ближайшего к уху призрака. Вообще-то Артур знал, чем руководствовался, когда предложил Ивану себя проводить. Хоть и учесть всего не смог. Иван согласился. Наверное, поэтому Артур остался ждать его еще два с лишним часа, чтобы идти в полной тишине, на разговор, ведь простым способом не выведешь. Иван любил рассуждать и под конец говорил что-то, действительно, умное, но до того простое, что у обычного человека просто упускалось из виду, а Иван обычным не был и дело не во внешности или поведении. Бесспорно, он умел удачно вклиниваться в ход каких-либо событий, к тому же говорить он умел, оратор из него хороший. Ему бы больше подошла управляющая работа на месте директора крупной компании. Иван легко мог бы поддаться в политику. Что только он в этой психологии забыл, не понятно. Так, ведь успел же себе репутацию в другой стране заработать, языком так хорошо владеет. В его личном деле было сказано, что ему тридцать два года, и рядом было приписано: «квалифицированный специалист с обширным опытом». Артур это четко запомнил, путаясь в личных знаниях конкретно по этой профессии, потому что многие и к шестидесяти годам не имели таких отзывов и такой востребованности, как Иван. Не смотря на это, Артур не был тем, кто мог что-то о нем говорить, потому что звучало это, как полная чушь, которую парень сам себе придумал. От части так и было. И звучало это все неправильно и слишком осуждающе. От таких мыслей становилось слишком мрачно. Артур наклонился вбок, недовольно морщась. Если он опять начнет себя загонять, то разовьется паранойя. Иван с интересом скосился в его сторону, но стоило вернуться парню в обычное положение и устремить взгляд вверх, как психолог потерял всякий интерес и даже вопросов задавать не стал. Понял ли что-то, не понятно. Наверное, рассчитывал на внезапный таинственный приступ. Если суммировать все часы, что они провели вместе, то можно с уверенностью сказать, что они знакомы ровно день. И эти подсчеты постоянно преследовали парня. За день можно многое для себя вынести, и если нужно общаться с Иваном, то стоит ему в какой-то мере подрожать. Нельзя говорить, не подумав. Нужно спросить о чем-то ему интересном или рассказать того, о чем он знать не будет, но таких знаний у Артура не находилось, а про психологию он говорить не хотел. План разрушался на глазах и нужно было срочно что-то придумать. Ну, или подождать, пока Ивану самому надоест молчать. — Ты будешь что-нибудь делать? — Антонио демонстративно появился перед Артуром. — Я устал отгонять от вас других. Узнавай у него все, что хотел, быстрее! Видимо, его, действительно, это выматывало. Испанец быстро метнулся к подлетающей душе какого-то мужчины, за несколько метров источая энергию и тем самым спугнув его. Парень еще раз покосился на психолога, но рот открыть так и не осмелился. — Артур, — сам начал Иван. — если ты хочешь что-то спросить — спрашивай. — Не то чтобы спросить… — парень отклонил голову, сделал небольшую паузу и продолжил. — Я хочу, чтобы наши отношения развивались… Иван, кажется, дернулся, с непониманием поглядывая на собеседника. — Развивались? — Иван прикрыл глаза и до того тяжело выдохнул, что это со всей тяжестью легло на плечи Артура, при этом со всей силы херанув его по ребрам. — И как же ты хочешь их развить? Парень глубоко выдохнул. — Мне в последнее время кажется, что мое сознание вертится только вокруг Вас… тебя! — Артур засунул руки в карманы, начиная теребить торчащие в нем нитки. — Все ключевые моменты происходят только тогда, когда ты рядом, а все остальное будто мимолетно проходит, и я на этом даже сам внимание не заостряю. Понимаешь? — Продолжай, — кивнул Иван, начиная щурится, отчего Артур немного подзавис. Такого Ивана он еще не видел и не мог понять, что значит эта эмоция. Взгляд вновь вернулся к асфальту, парень поджал губы, но решил продолжить высказывать свои мысли: — Ну, я… Я имею в виду… — взгляд начал бегать по сторонам. — Мне нужна обратная отдача. Я много на тебя отвлекаюсь и хочу узнать о тебе больше, а стоит мне только спросить что-нибудь у тебя, ты увиливаешь и переводишь темы. Да, у тебя есть еще дела, помимо меня, и мы совершенно чужие друг другу люди, но у меня все еще ощущение, что мы стоим на мертвой точке и вообще не двигаемся, — Артур выдохнул, замялся, не зная, что еще сказать. — Ты… ну… седьмой человек, с которым я так долго поддерживаю общение и не знаю, как мне себя вести с тобой. Ты старше, а я необщительный… Я социализироваться-то стал только из-за тебя, чтобы оплатить наши встречи, а ты все тянешь и тянешь. Моя семья не знает обо мне того, что теперь знаешь ты. — упрек, никак не связанный с предыдущим предложением, но сказанный слишком уверенно, чтобы Артур заметил какую-то ошибку. Иван хмыкнул. На время наступило молчание. Оно не было похоже на театральную паузу или какое-то угнетение, просто оставалась какая-то недосказанность со стороны Артура, давящая исключительно на него самого. А они все шли: мальчик насупившийся и смотрящий на асфальт, ожидая реакции, и мужчина, устало улыбающийся, но почему-то с такой довольной мордой, как будто, все так и должно быть. — И чего же ты все-таки хочешь? — наконец спрашивает Иван. — Поддерживать общение, как обычные люди: я не шизофреник и ты не хорошо одетый наркоман, — пробурчал парень в ворот куртки, скрывая смущение, которое усугубилось стоило услышать низкий смех спутника. — Меня так еще не называли, — улыбаясь ответил мужчина. — Не переживай об этом! У меня на тебя большие планы. Хочешь видеться вне сеансов — пожалуйста! Хочешь послушать про мою жизнь — без проблем. Я ко всем твоим услугам, но скидок не будет, так и знай. Под конец манер речи сменился, а интонация напоминала то ли сарказм, то ли насмешку, Артур так и не понял. Разошлись они по разные стороны через несколько минут. И всю оставшуюся дорогу до дома парень жмурился, сжимал в карманах кулаки, дергался и матерился, ругая себя за свою откровенность. «Вообще не стоило поднимать этот разговор» — бурчал парень, вновь и вновь вспоминая сказанные им слова. Стоило только прекратить с кем-то разговор парень терялся, путался, не находя объяснения собственным мыслям. Все сразу становилось скомкано, тяжело, он начинал обращать внимание не на то и вслух оправдывал собственные действия. И все равно было чувство, что что-то не так. Артур долго находился в своих мыслях, в основном этими мыслями заправляли стыд и сомнения. Наверное, Иван и сам не понимал, какие надежды на него были возложены, и не только самим Артуром, который до встречи с ним и не предавал значения многим вещам, окружавшим его все эти годы. — Наверное, это нормально, что я так реагирую. Или нет? Хм, — сам с собой разговаривал парень и даже не замечал, что ему никто не отвечает, но все равно чувствовалась покалывание на коже, словно его щипали. Все эти скачки между подростковым цинизмом, только сформированными взглядами на жизнь, моральными барьерами и внутренними ограничениями охватывают настоящее Я, не давая ему четкого развития в новую степь, из-за чего ступень, ведущая Артура к новой жизни, никак не поддавалась его привычному ритму. Ребенок, что предпочитал ползти, прощупывая почву, не желал делать резкие выпады. Вместо того, чтобы пытаться обойти или вообще развернуться, он должен карабкаться, разрушать препятствие перед ним. Он почему-то не желал развиваться в решениях своих проблемах сам, он просто нашел того, кто сломает эти барьеры за него и укажет рукой на конкретно выстроенную дорогу, толкнет к ней, вынуждая обстоятельствами. Смелость порождает тупость. Страх порождает смирение. И ведь никто не знает имя того, кто это сказал, а может этого никто и не говорил никогда. Кому до этого будет дело? Возможно, это было только что придумано мозгом, давно потерявшим связь с реальностью и раз в столетия генерирующим, на его взгляд, гениальные идеи? Кто знает, кто знает… Вот и сейчас Артур метался в мыслях: а правильно ли он поступил, высказывая свои желания, которые по ощущениям были и не его вовсе. Без страха он навредит кому-нибудь, без смелости он навредит только себе, и все это вертелось со смятением, незнанием, как правильно поступить. А, может, действительно, он перенял чужие мысли, действия, привычки, способности и поэтому так сомневается в себе? Потому что сочетает в себе несколько личностей и не дает им должной воли, чтобы показать себя и, наконец, реализоваться в что-то единое… Все же страх так давит. Не находите это забавным?