Объятья Ангела

«Если ранили Вас глубоко чем-то острым, Не спешите скорее клинок острый вырвать, Ибо рана глубока, и скончаться возможно Потеряв много крови с потоком обильным. Может, вскоре лезвие с сердцем срастётся И вытаскивать больше в помине не надо, Каждый, кто предавался любви безответной, Знает, что же такое страданий услада…»

***

Звуки странной песенки замерли на пьяных устах. Сладкий ликёр ещё не обсох на губах юноши. Пошатываясь, он брёл по тёмным улицам Лондона. Прохожие, смущённые явно нетрезвым состоянием молодого человека, ускоряли шаг. Но затуманенному мозгу до этого дела не было. Человек шёл, запрокинув голову вверх, путаясь в собственных ногах и бормоча странные, невнятные обрывки фраз. Слова, которые никто не слышал, летели по ветру просто так, без всякого толка и смысла. Ночь. Огни города. Огни мутных глаз. Глаз, которые с какой-то дикой радостью взирали на скучных прохожих, яркие витрины магазинов, свет кованных фонарей… При виде девушки, идущей в час, который общество считало достаточно поздним, юноша присвистнул и отвесил ей остроумный, однако совершенно неприличный комплимент. Но мы отвлеклись. Дело в том, что обладательница светлых локонов пробудила в нашем хмельном скитальце старые, больные, совершенно отвратительные воспоминания. Перед его глазами предстал образ, который он давно силился забыть… «Герда…» — прошептал он тихо и отчётливо, будто бы воскрешая обладательницу сего имени в туманном разуме. Образ её и правда рисовался медленно, но верно. Теперь уже каждая проходящая девушка в его глазах имела тот тёплый приторный взгляд, лёгкие белокурые локоны, милую улыбку; каждая вывеска магазинов изображала ту ненавистную сумочку из крокодиловой кожи, о которой Герда так долго его упрашивала, каждый фонарь тихо шептал о том первом робком поцелуе вечером, под тусклым светом огня… Все эти видения воссоединялись в единое целое, странный визжащий водоворот, полный ярких, вальсирующих красок. Герда представлялась юноше то ласковой, смеющейся, сидящей в плетённом кресле-качалке, то бледной, лежащей на гравии, и ко всеобщей трагедии — не живой… Так, наш скиталец шёл вперёд, упивающийся странными, тяжёлыми видениями, ничего не замечая вокруг. Он уже давно свернул с шумной вечерней улицы и бродил по какими-то одиноким, тоскливым кварталам. Глаза его, словно стрелянные, смотрели вдаль, но ничего перед собой не видели. Им рисовался всё тот же милый, давно утраченный образ…

***

Мимо него прошёл нищий. Оборванец, завёрнутый в странный серый, помятый плащ. Несмотря на цветущий возраст, за спиной его был виден горб. Странный, высокий, пугающий. Лицо его показалось знакомым нашему несчастному заплутавшему. — Добрый сэр, подайте пенни… — голос нищего прохрипел грустно и уныло. — Да, конечно, — молодой человек потянулся к карману, и несколько бронзовых монеток со звоном легли на измазанную ладонь. — Благодарствую… — нищий поклонился и хотел было идти, но споткнулся и покатился кубарем по мостовой. Юноша поспешил помочь оборванцу. В следующее мгновение он увидел нечто. На каменном гравии лежал юноша лет шестнадцати. Избитый, полуобнажённый. Всё тело его, бледно-серое, худое, было покрыто мелкими синяками и ссадинами. Но удивительней было другое. За спиной его совершенно нелепейшим образом топорщились два больших жилистых отростка… Крылья, когда-то дарованные могущественному и прекрасному созданию, были порваны и грязны. Одно из них, полуощипанное, покрытое редкими перьями, утерявшими свою божественную белизну, одно выглядело особенно жалко — было разорвано на две части, другое — сломанное, висело совершенно безжизненно. Грязный плащ валялся неподалёку… — Джереми… — ангел обратил на юношу взгляд, полный боли и отчаяния… — Джереми, что же ты со мной сделал?… Серебряные глаза излучали отчаяние и тоску, молили о сочувствии и, странно, о пощаде… — О, Боже… — только и сумел вымолвить Джереми Рассел. Он будто бы онемел, тело мелко задрожало, на лбу выступили капельки пота. Только теперь, вглядевшись в худое, измученное лицо, он узнал… В мутном сознании всплывала старая чёрно-белая фотография. Счастливая семья Расселов была изображена на ней. Эту фотографию Джереми никогда не любил. На ней он получился каким-то слишком юным, беззаботным, простодушным… И вот лицо, будто бы сошедшее с глянцевой бумаги, было перед ним. Однако оно выражало печаль и тихую тоску. — Джереми, я — твой Хранитель… — прошептало существо и встало на колени перед юношей. — Ты — мой ангел?! — голова несчастного ныла и кружилась. — Почему же ты… — ноги Рассела подкосились, он упал на мостовую рядом с ангелом. — Потому, что люблю тебя… Прости меня, Джереми, прости… — в глазах нелюдя сверкало воинственное безумие. Бескровные губы коснулись ботинок юноши, осыпая их поцелуями, пачкаясь в чёрном масляном гуталине…

***

— Джереми, ты был таким восхитительным мальчиком… — голос то нежно шептал, то страстно шипел, прерываясь на каждом новом поцелуе. — Каждый вечер я сидел у твоей постели, пел колыбельные и навевал чудесные сны… Каждое утро я будил тебя так медленно и трепетно, чтобы последний отголосок сновидения доставлял тебе удовольствие. Днём и ночью оберегал тебя так бережно и ревностно, как мог… Я был счастлив, я хотел, чтобы это было вечностью… Но ты быстро вырос. Стал большим мальчиком, влюбился… Ты пленил меня, Джереми, так, что я не был в силах смириться с ней… Это я, Джереми, я убил Герду. Потому что не мог терепеть твоих нежных взглядов в её сторону… И теперь я снизвергнут с небес… Я люблю тебя, Джереми!

***

Стук мелких капель дождя заглушил странный, дикий, нечеловеческий рёв, раздавшийся на несколько вёрст в округе…