Легенда о Фаусте

Азирафель давно понял для себя, что беда заключалась в том, что Кроули не умел любить. Совсем. Априори. После Недоапокалипсиса, когда обе стороны оставили друзей в покое, количество тем для разговора постепенно увеличивалось. Споры о Замысле и других богословских темах сошли на нет спустя каких-то двадцать лет. Теперь у них впереди, кажется, была целая вечность — и они негласно решили посвятить ее всему тому, на что раньше не хватало времени. Они много гуляли, ходили в кино, сидели в уютных кафешках. Поддавшись, наконец, многолетнему искушению, Кроули пристрастился к чтению — правда, исключительно комиксов — и теперь предметами споров стали не вечные сомнения Азирафеля, а то, как в очередной раз американцы испортили тот или иной миф своей супергероикой. Сам же ангел, проникнувшись всем случившимся, решил вслед за демоном украсить дом чем-то живым, а потому завел небольшой аквариум с рыбками. Для него они были символом новой жизни, и он мог часами сидеть напротив лениво плавающих питомцев. Их перемещения в воде погружали в транс. Теперь, когда чувство долга уже не ощущалось нависшим дамокловым мечом, Азирафель мог расслабиться и, наконец, подумать об их странных взаимоотношениях. Кроули, который всегда мыслил гораздо шире него, с легкой руки окрестил все происходящее «дружбой». Наверное, это она и была. Уже много лет демон стоически вытаскивал его из всех крупных неприятностей. Азирафель в ответ вздыхал, приглашал его отведать очередной кулинарный шедевр и продолжал сомневаться и трусить. Такой себе равный обмен, если честно. Но теперь все было иначе. Словно пытаясь загладить свою многовековую вину, ангел старался окружить Кроули заботой, как только умел. Доставал ему редкие комиксы с автографами, готовил кофе, даже связал шарф («Чтобы тебе, вечно мерзнущему змию, было тепло зимой»). Демон воспринял такое отношение как очень странную, но крайне забавную игру. Он часто подкалывал Азирафеля, называя его «женушкой», требовал подарки на День святого Валентина и вечеров при свечах. Впрочем, последние они правда периодически устраивали. Кроули нравилось читать при свете колеблющегося огня, а Азирафель не возражал. В такие моменты демон уютно устраивался головой на его коленях, углублялся в каких-нибудь «Хранителей» и периодически делился с другом своими впечатлениями и восторгами от происходящего. Его умиляло желание людей все исправить путем насилия. «Смотри, ведь как будто моя работа!» — тыкал он длинным пальцем в очередной пузырь текста, принадлежащий Озимандии. Азирафель молча кивал, расслабленно поглаживая вновь отросшие рыжие волосы. И думал. Все же, между ними была не просто дружба. Точнее, для Кроули это, без сомнения, была именно она. Хотя бы и потому, что это было самым светлым из всего спектра отношений, что был доступен демонам. Зачем Бог оставил его… кто его знает. Возможно, для того, чтобы в последней битве демоны не попредавали друг друга и сражение вышло хоть немного интересным? В любом случае, Замысел все так же оставался непостижим. А вот Азирафель начинал понимать, что испытывает к своему идейному противнику нечто гораздо большее. Он, как ангел, отлично знал, что такое настоящая любовь. Он испытывал ее буквально ко всему в этом мире. К старинным и только что вышедшим из типографии книгам. К высоким кактусам в далекой мексиканской пустыне. К маленькой китайской девочке, спешащей в школу. К Кроули. И любовь к Кроули была особенной, потому что испытывать ее к демонам просто не полагалось. Но вот он был тут. Такой привычный и даже родной. Волосы небрежно стянуты в хвост, очки сползли на самый кончик носа. Демон старательно жал на кнопки джойстика, проходя очередную игру на недавно приобретенной приставке. Если бы Азирафель хоть немного разбирался в современном сленге, он бы непременно назвал Кроули конченным гиком. Но сленга он не знал. Так что мысленно считал демона просто погрязшим в земном придурком. Впрочем, в этом они не так уж и отличались. Сегодня у них было что-то вроде пижамной вечеринки — по крайней мере, именно так назвал эти посиделки Кроули, вычитав понятие в каком-то детском журнале про Человека-паука. Люди-пауки, бррр. Придумают же. По такому случаю оба коротали вечер в спальных костюмах. Причем демон ухитрился, как обычно, выделиться, и откопал где-то пижаму в виде единорога. Гордо назвав свое приобретение «кигуруми», он, виляя плюшевым хвостом, изобразил побег последнего представителя ныне исчезнувшего вида с Ноева ковчега. Зрелище получилось на редкость забавным. Интересно, задумался ли он при покупке, насколько странно и одновременно мило будут смотреться маленькие белые крылышки на его спине. Вздохнув, Азирафель встал и отправился на балкон полить растения. Они ночевали у Кроули уже пару ночей, и на это время уход за любимцами демона был негласно передан его другу. Завтра, однако, стоило вернуться — ангел, конечно, сотворил маленькое чудо с рыбьей кормушкой, но злоупотреблять небесными силами не хотел. Тем более в последнее время их использование давалось с гораздо большим трудом, чем раньше. Он просто не был уверен, что его питомцы переживут столь долгую разлуку. Чуть вздрагивая от осеннего промозглого ветра, Азирафель старательно полил стоящие на свежем воздухе кустики можжевельника. Растения благодарно потянулись к нему, поглаживая ладони мягкими иголками. Ангел горько усмехнулся. Даже они были способны испытывать любовь. А Кроули нет. В этом не было его вины. Точнее, была, но косвенная. При падении все демоны были лишены чего-то важного. Внешне это проявлялось по-разному, но суть была одна: в них погасла искра Божьей благодати. Люди бы назвали это «сердцем». Хотя достоверно известно, что за чувства отвечает мозг. Но сейчас это выражение подходило как никакое другое. Свойственная демонам дружба была как раз таки порождением разума в человеческом понимании: она так или иначе основывалась на расчете. Лигур и Хастур дружили против Кроули, как более слабые — и он до сих пор плевался, произнося их имена. Всадники Апокалипсиса, по существу своему тоже близкие к демонам, дружили, как коллеги по работе, чтобы помогать друг другу быть более эффективными. Кроули дружил с Азирафелем… Ангел не был до конца уверен, почему. Скорее всего, из эгоистической любви к хорошей компании. Но в любом случае Азирафель был благодарен и за это. Чем больше он размышлял обо всем, тем больше смирялся с необходимостью навсегда запрятать свои чувства подальше. Не потому, что он боялся их выразить — напротив, он был готов озарить своей любовью целую вселенную, зажечь в честь нее сотню новых звезд на небе. Но он не хотел задевать Кроули. Он хорошо понимал, что означает отсутствие умения что-то чувствовать. Понимал по тому, как жадно демон зачастую смотрел на него, с каким остервенением целовал — а ангел просто не мог ответить с той же страстью. Чисто физически. Разве что притвориться. Кроули это понял, вздохнул и прекратил попытки. Дурацкая патовая ситуация. Вот и остается только дружба. Возвращаясь, задумавшийся ангел не сориентировался в полутьме и со всего маха влетел ногой в тумбочку. Боль от удара заставила его задохнуться, и он рухнул на пол, крепко прижимая к себе поврежденную конечность и шипя от боли. В гостиной раздался шум, и обеспокоенный Кроули возник на пороге. Его неаккуратный хвостик почти рассыпался, и теперь лицо обрамляли неровные рыжие пряди. В неясном свете с улицы демон был похож на робкую тень. Азирафель невольно залюбовался им на мгновение, но тут поврежденная конечность снова дала о себе знать. Кроули бросился к нему. — Ангел, с тобой все в порядке? Что случилось? Где болит? Он поспешно провел тонкими пальцами по месту удара, заполняющемуся чернотой. Однако ничего не произошло, и от прикосновения Азирафель только тихо застонал, сворачиваясь в тугой комок. Он не задумался над тем, почему дьявольское исцеление не сработало. Сейчас сознание заполняло только до этого момента незнакомое ощущение пульсирующей боли. А потом в глазах потемнело, и ангел окунулся во тьму.

***

Сквозь веки пробивался мягкий голубоватый свет. Азирафель осторожно приоткрыл глаза и неуверенно пошевелился. Нога больше не болела. И вообще ощущение физического тела куда-то пропало. Он ощутил себя чем-то невесомым и одновременно очень плотным — искоркой света среди сотни подобных себе. Смутное понимание пришло к ангелу не сразу. Именно таким он помнил акт собственного сотворения. Прямо перед ним в некотором отдалении сидел Он. Его нельзя было рассмотреть — Он просто был. Он поднял руку, и искорка, уже не бывшая (или еще не ставшая?) Азирафелем медленно подплыла к Нему. Он приглашающе раскрыл ладонь, и искра послушно замерла в ее центре. — Ты послужил славно, Азирафель, — Он говорил, не размыкая губ. Его голос наполнял собой весь мир, проникая в самую суть, пробирая до основания. Он помолчал. — Да, ты славно послужил. Но всему приходит конец. Ты уже более не ангел. И не можешь быть частью Моего Замысла… в том виде, в котором должен. Азирафель робко съежился, слушая Его. Ему не было страшно. Он понимал, что рано или поздно кара за проступок настигнет его. И принять ее от Его рук… пожалуй, это нельзя было счесть наказанием. Вот только Кроули… Если его также накажет тот, на чьей службе он состоит — его другу… любимому придется очень даже несладко. — Я вижу, — продолжил Он, задумчиво перекатывая искру в ладони, — что твои мысли далеко отсюда. Слышал ли ты легенду о Фаусте, Азирафель? Не зная, как выразить согласие, ангел замер на огромной ладони, с удивлением внимая Его словам. Азирафель никогда не думал, что Он потратит время на изучение человеческой культуры. — Знаешь ли ты, что обреченный на вечные муки Фауст был прощен, потому что за него просила та, кто его любила всем сердцем? Ты тоже можешь его спасти. Тебе стоит лишь попросить. Искренне. Всем сердцем. Потрясенный Азирафель застыл, не в силах принять, какую великую милость Он оказывает. Он лихорадочно пытался сообразить, как именно ему выразить свое полное мгновенное согласие на все. Лишь бы с его демоном все было хорошо. Лишь бы сородичи не разорвали его на куски, которые по очереди утопят в святой воде. Разумеется, Он читал его, как открытую книгу. А поэтому махнул рукой, призывая к себе что-то издалека. Азирафель всем сердцем почувствовал приближение чего-то родного и близкого, и вот на ладонь рядом с ним опустилась еще одна искра. Она отличалась от ангельской: внутри нее словно бы зияла небольшая черная дыра, поглощающая собственный свет. От этого искра казалась маленькой и очень одинокой. Азирафель осторожно приблизился к ней, согревая своими лучами. Искра мигнула, и ангела захлестнула волна искренней благодарности. Тем временем Он внимательно вглядывался в них. А затем произнес: — Азирафель и Кроули. Вы, те, кто препятствовали Великому замыслу. Вы, те, кто остановили Апокалипсис. Вы, те, кто спас сотни жизней от уничтожения в страшных муках. Вы будете наказаны. И прощены. Азирафель увидел, что сосущая пустота внутри искры Кроули затягивается, образуя на поверхности что-то вроде разлома. В ту же секунду он сам ощутил боль — раздирающую и прекрасную одновременно — и почувствовал, что на его светящейся сущности появился точно такой же шрам. Теперь они были равны перед Его глазами. Они больше не были ангелом и демоном. Они были…

***

— Рафаэль! Рафаэль, очнись, пожалуйста! — услышал он как сквозь подушку. Сознание возвращалось медленно, рывками. Первой в него просочилась острая боль, кажется, в ноге. Он тихо застонал и открыл глаза, тут же зажмурившись от яркого света больничных ламп. Перед глазами мелькнуло обеспокоенное лицо Энтони. — Боже, наконец-то ты пришел в себя! — Кроули взял его руку в свои и нежно сжал. Глаза Рафаэля постепенно привыкли, и он неуверенно посмотрел на мужа, сидящего рядом с кроватью. — Что… произошло? — с трудом выговорил он пересохшими губами. Энтони поспешно поднес к ним стакан с водой и рассмеялся от облегчения, когда Рафаэль неуклюже попытался сесть на кровати. — О, на самом деле это очень глупая история, — сказал он, помогая поудобнее устроиться на подушках. — Ты пошел поливать можжевельник без очков и на обратном пути врезался в тумбочку, будь она неладна. Ты сломал ногу, и у тебя случился болевой шок, так что ты отключился. По крайней мере, так мне объяснили врачи. И вот теперь ты здесь, а я вожусь с тобой вместо того, чтобы побыстрее допройти «Ведьмака», — последнее было сказано несколько обиженным тоном. Кажется, Энтони уже перестал волноваться и снова превратился в эгоистичную язву. Такую родную и такую любимую. Рафаэль робко коснулся гладко выбритой щеки своего мужа, заглядывая ему в глаза. На мгновение ему показалось, что их коричневая радужка приобрела неестественно-желтый оттенок. Энтони моргнул, и наваждение пропало. А потом наклонился и поцеловал его. Рафаэлю показалось, что он еще никогда не был охвачен такой всеобъемлющей любовью. Казалось, в этот момент он любил весь мир. Старинные и только что вышедшие из типографии книги. Высокие кактусы в далекой мексиканской пустыне. Маленькую китайскую девочку, спешащую в школу. И, конечно, этого невыносимого мистера Кроули. Который даже после свадьбы отказался сменить фамилию. — Кхм… Простите, что прерываю интимный момент, — раздался откуда-то сбоку женский голос. Рафаэль покраснел, поспешно отстраняясь от Энтони. Тот, в свою очередь крайне недовольно воззрился на вошедшую медсестру. — Мистер Фелл, Ваша сломанная кость вполне в состоянии зажить дома. Вам нужен постельный режим и покой. Так что, если Вы не испытывайте острого желания остаться в больнице, я могу уже сейчас отпустить Вас на все четыре стороны. Только, прошу, не перетруждайтесь. По дороге домой Рафаэль, крепко пристегнутый ремнем безопасности, положил свою ладонь на ладонь Энтони и робко улыбнулся. — Знаешь, пока я лежал в отключке… Мне приснился такой странный сон. — Какой же на этот раз? — Энтони заинтересованно повернулся к мужу, и тут же выругался, чуть не врезавшись в ловко подрезавший его кабриолет. После этого он предпочел смотреть на дорогу, но все равно внимательно вслушивался в каждое слово. — Представляешь, мне приснилось, что мы с тобой ангел и демон. И дружим с незапамятных времен. И что ты был тем самым змием, который по легендам соблазнил Еву. А я отдал людям свой огненный меч. А еще потом мы предотвратили настоящий Апокалипсис… Энтони, лихо притормозивший у книжного магазина, снова посмотрел на Рафаэля и, потянувшись к нему, коснулся нежным поцелуем его подбородка. — Когда-нибудь ты напишешь замечательную книгу, мой ангел. Он уже вышел и машины и пытался, ругаясь сквозь зубы, открыть старым ключом входную дверь в их жилище, а Рафаэль так и сидел на месте, тихо повторяя про себя: «Ангел…» Слово отозвалось в груди гулким стуком сердца, и человеку показалось, что за его спиной распахиваются незримые белоснежные крылья.