Сломанный ребёнок

Глубокая, таинственно-темная ночь окутала город. Угрожающая ночь, скрытная — та самая, что своим покрывалом мрака скрывает все преступления и выпускает на волю страхи. Рваные облака скрыли бледную, совсем вялую луну, погружая город в ещё больший мрак. Даже редкие работающие фонари не справлялись с тьмой, медленно опутывающей улицы и дома. Только в редких окнах горел свет, город давно спал. По тёмной, как самый страшный сон улице, медленно, хищной поступью, двигался долговязый силуэт юноши. Мрачно поблёскивала коса в свете фонарей. На охоту вышел знаменитый маньяк. Тот самый, о котором слагают целые легенды пустозвоны репортёры, привнося в каждое убийство лишние кровавые подробности, рождённые буйной человеческой фантазией. Вопреки каверзным слухам, этот убийца не насиловал своих жертв. Так и хотелось сказать с*ке из новостей, что он не опустится до того, чтобы иметь этот кусок эгоистичного, лживого дерьма, по ошибке названный человеком. Жестокий и беспощадный, он спокойно вышагивал тёмными проулками в поисках очередной неосторожной жертвы. Люди же боятся тёмных подворотен именно из-за таких обитателей мрака. Конечно есть и те, кто свято уверен в чуде мироздания, волшебном умении избегать неприятности и угрозы для жизни — какая глупость. Как выглядит страх? Темнота? Замкнутое пространство? Насекомые? А может — грязные волосы, окровавленная одежда и коса в руке, едва ли не спустившаяся на землю смерть, в лице двадцатилетнего парня. Он искренне, с детства, ненавидит весь мир и хочет вернуть свою боль людям, омывая кровью грязные улицы. Его не было жалко. Должен ли теперь монстр, а заодно и псих, жалеть полноценных членов общества, шарахавшихся от него, словно от чумы? Сегодня, что удивительно, жертва нашлась сама, даже не пришлось далеко уходить от временного жилища. Довольно высокая, неопрятно одетая женщина, пьяно пошатываясь, быстро вышагивала в сторону притаившегося убийцы. Что-то в груди резко всколыхнулось при виде женщины, вызывая непривычное юноше смятение. «Добро пожаловать, Ангел. Теперь — это твой дом. Я рад видеть тебя здесь, дитя моё.» Однако в следующее мгновение ярость затуманила разум Айзека, стоило увидеть те же янтарные глаза. «Чё ты там делаешь, выблядок нагулянный? Как эта шалава тебя терпит?» Всего лишь секунда и женщина дёрнулась испуганной ланью, когда коса резко прижалась острым лезвием к её горлу. Опухшее от постоянного пьянства лицо вызывало омерзение, круглые от испуга глаза — тёмную радость. Ужасная сама по себе звериная улыбка озарила перебинтованное лицо, безумие в глазах заставило женщину сжаться и зарыдать. — Ну, привет, ма-му-ля — едкой желчью пролились слова из уст убийцы, до сих пор растянутых в жутком оскале. — Не ожидала? Думала я сдох? А нихрена! Живёхонек! — Маньяк наклонил голову к плечу, искренне наслаждаясь ее ужасом. Женщина отшатнулась от юноши, в ужасе вжимаясь спиной в кирпичную стене. Её разум отказывался воспринимать в этом сильном, чудовищно опасном и откровенно безумном парне, замкнутого и тихого мальчика, которого она выкинула на произвол судьбы много лет назад. Но те же глаза с гетерохромией, те же волосы, ненавистные очертания лица, бывшего собутыльника, в его чертах. От неё он взял гораздо меньше внешних данных, только долговязость с худобой, да янтарный цвет одного из глаз. Это уже не тот Айзек, которого она помнила, не маленький худощавый мальчик. Этот высокий, широкоплечий и до ужаса опасный юноша, оскал которого заставлял сердце сжиматься и испуганно смотреть в глаза. Зак нахмурился, видя, что жертва ушла в астрал и больше напоминает оболочку — глаза напуганные, но, бл*ть, совершенно пустые! Прямо как у полудохлой рыбы… — Не рада меня видеть? — Улыбка вновь вернулась на изуродованное лицо: эта паскуда резко вернулась в мир реальный. Выпала из астрала. — Мама, а я так рад, что встретил тебя. — Он прижал своим сильным телом обескураженную женщину к стене сильнее, окончательно отрезая все пути к отступлению и наслаждаясь её ужасом. — Я вот в своё время думал, — почему она меня выкинула? За что ненавидела? Что я, мать его, такого сделал? Женщина всхлипнула, когда лезвие, царапнув тонкую шею, опустилось к её ногам. Что он удумал? Ей было до ужаса страшно, до тошноты противно, в какой-то мере стыдно и больно. Отвратительное прошлое таки нагнало, в виде нагулянного сына, который с безумным смехом сомкнул пальцы на её шее. — П-прости… Я не понимала, что делала… — Дышать становилось труднее, рука сына резко ослабила стальную хватку. — Чего, б*ять? Простить?! Не понимала? — кулак Зака врезался в стену так, что из разбившихся костяшек потекла кровь, пропитывая грязные бинты. — Ты меня выбросила! Как щенка. ТЫ породила монстра. Ты хоть знаешь, каково мне было? — Голос маньяка сорвался на крик, но не тот крик коршуна, которым он пугал жертв, а воем сильно раненного зверя. — Айзек, сынок, отпусти меня. Мне больно, — женщина залилась рыданиями. Очередная ошибка, которая может стоить ей жизни. Зак разъярился пуще прежнего, как бык при виде красной тряпки. Не стоило ей, это говорить…  — Знаешь, что больно, а? Когда твой хахаль поджег меня? Когда кожа горела и покрывалась волдырями, а я кричал, чувствуя агонию и запах горелого мяса. Моего мяса! — Прости! — Жертва уже просто не понимала, что ей делать. Инстинкты орали благим матом, убираться подальше от своего же ребенка. Его злоба и боль чувствовалась так отчетливо, казалось ее можно потрогать рукой. «Пусть этот спиногрыз разбирается со своими сверстниками. Ты знаешь как его заставить. Он — всего лишь инструмент!» — Знаешь каково мне было в приюте? Когда меня использовали как инструмент? Когда я стирал ладони в кровь, закапывая трупы детей. Как терпел побои. «Тупой инструмент, мне даже интересно — когда он сдохнет… А-ха-ха!» — Прости. «Это — твоя первая жертва, Зак, тебе нравится быть Ангелом? Нравится творить волю Божью?» — Чего? Ты всё ещё смеешь просить меня о прощении? Тупая паскуда! — Из глаз юноши невольно потекли слёзы старой, сильной детской обиды. — Годами я страдал, а ты… Ты в это время таскалась и бухала с мужиками, думаешь я не знал? Да я все знаю! — Коса вонзилась в стену рядом с шеей женщины.  — Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! Я хочу убить тебя. Разорвать на куски. Кричи су*а. Порадуй сыночка! Я считаю до пяти. Парень отступил, предвкушая самое приятное убийство в своей жизни, реальное возмездие началу всего дерьма в его жизни. -Ра-а-аз. — Женщина не побежала, шок взял верх над ослабевшим телом, ноги резко подогнулись, а рыдания разнеслись на всю улицу. — Два-а-а! Чё расселась? Жить не хочешь? Ну так не интересно-о-о. Шевелись. — Неожиданно его мать заорала во всю глотку, громкое «Помогите!» оборвалось бульканьем. — Какая проблемная паскуда, а х*р с тобой… — Зак пнул тело матери, закидывая окровавленную косу на плечо. Отомстил как умел. Отомстил, только вот убийство этой шкуры не вернуло время вспять и ничего не изменило. Разве что в новостях станет на одну страшную новость больше. Первое убийство лишенное тёмной радости и удовольствия, как так-то? Зак свято верил, что можно мучить жертву или даже отпустить, для разнообразия. Но эта жертва сама, своим же криком, подписала себе смертный приговор.

По тёмной улице легким шагом двигался высокий силуэт — бывший сломанный ребенок, презираемый социумом убийца, устрашающий и опасный.