Среди гранита и огня

А если там, под сердцем — лёд, То почему так больно жжёт?

Он смотрит с другого конца зала, нахмуренный, будто пытается вспомнить что-то, запрятанное в морщинках чужого лица. Холодный, непозволительно долгий взгляд прожигает что-то внутри. Там, где легкие, где сердце. Хочется отвести глаза, но не в силах, Легасов делает вид, будто не видит. Но видит, как что-то, похожее на огненную хворь, разъедает изнутри. Но это просто работа, просто недостаток человеческого тепла в опустевшей без людей глуши. Просто радиация проникла слишком глубоко под кожу, вызывая подобные мысли.

***

Не потому ли, что у льда Сестра — кипящая вода, Которой полон небосвод?

У Бориса глаза цвета неба, которое затянули радиационные тучи. Тот оттенок, что на самом краю небосвода в ясный день, с примесью серой дымки. Легасов видит, как тот на него смотрит — в начале недоверчиво, с сомнением и скукой, а позже с жалостью и каким-то уважением, что ли. И этот взгляд ещё хуже сомнения, потому что доказывает, что Щербина способен на другие человеческие эмоции, кроме презрения и неуверенности к словам химика-ядерщика. На другие чувства, кроме тех, которые прорастают шипами роз в поражённой лучевой болезнью груди.

***

Зима приходит за теплом, В горячих пальцах — снежный ком

Крепкие пальцы держат очередную сигарету, уже почти окурок. Жар чувствуется кончиками пальцев, но не обжигает. Когда они только приехали в Припять, Борис резко схватил Валерия за руку в разгаре очередной перепалки. Второй был поражён, насколько тёплой была кожа первого. При всем его виде, она будто хранила в себе залежи солнечного тепла. А у самого Легасова руки всегда были холодными, дрожащими от нервов, движения порывистыми, но от того казались ещё менее уверенными. Только когда он говорил о том, что действительно считал делом долга, о том, в чем был уверен без каких-либо сомнений, его голос становился тверже, движения уравновешенными. Щербину в начале так удивляла эта резкая перемена, но он привык. Ему даже она начала нравиться.

***

Ничего не останется от нас, Нам останемся, может быть, только мы.

Они уже мертвы, они знают. Знают, что радиация слишком глубоко, слишком сильно вьелась им под кожу. Она везде — на кровати и на туалетном столике, на стенах, в воздухе между ними. Иногда кажется, будто они насквозь ей просякли, так что им терять? Здесь, в одноместном номере покинутого всеми отеля, залитого лучами вечернего солнца. Солнце — еще один источник излучения, но не к месту беспокоится о вероятности меланомы. Радиоактивные стены станут единственными свидетелями их богохульства в стране, где нет Бога. Оба умрут, так разве не все равно — умереть от расстрела или от лучевой болезни? Страна запомнит их героями, Борис запомнит их, танцующими под тихую скрипящую мелодию из радио, Валерий запомнит вкус горьких губ Щербины. Двое жалких умирающих стариков запомнят друг друга живыми. А что в конце? В конце даже памяти не останется, останутся только стены и радиация. Последняя никуда не денется. Они слились воедино, стали неподдельными целым — атомом урана, самым мощным источником радиации во всем мире. Только губы, сдавленные стоны и две пары глаз напомнят о том, что в прокуренной комнате находится два человека.

***

Лёд, раскалённый докрасна, Любовь страшнее, чем война

Жар двух сердец, бьющихся где-то глубоко в замёрзших телах. Щербина пахнет дымом и углём, Легасов на вкус как усталость и гранит. Они курят одну сигарету на двоих за зашторенными окнами одноместного номера. Если бы они познакомились раньше, у Валеры бы был шанс услышать, как Борис читает свою любимую поэзию. Если бы судьба свела их вместе хотя бы лет 5 назад, Борис бы узнал, как Легасов играет на пианино излюбленные этюды. Если бы они встретились раньше, они бы не влюбились. Если бы встретились, ничего этого не было бы. Но им запрещено верить в судьбу, верить в будущее уже глупо, остаётся лишь наивно верить в друг друга.

***

Пусть будет боль и вечный бой, Но обязательно с тобой

Разъезды, суды, снова разьезды. Иногда даже нет времени толком поговорить, так часто не остается времени посмотреть друг другу в глаза, никогда нет времени, чтобы сказать. Да и зачем, если один просто рад, что другой рядом. Где-то там, за спиной, в зале суда, присматривает за ним. И голос уже не дрожит, и руки почти не трясутся. У них было слишком мало времени, чтоб научиться чувствовать. Легасов пишет короткие записки, которые Борис сожжёт тем же вечером, пока будет прикуривать очередную папиросу.

***

Хорошо, что уже не страшное пламя пляшет, Как любовь во время зимы.

Любовь сложнее выносить, когда больше нет того, с кем можно её разделить. Могилу Валерия согреет снег ядерной зимы. Никто не спросит, почему Борис так долго носит траур.