А ещё жизнь хороша тем, что можно путешествовать

Рыба любит, где глубже, а человек — где придётся. Народная мудрость

День 1

      Странное чувство, что раньше я уже здесь бывал, охватывает сразу, как шасси самолёта касается земли Аляски. И потом не отпускает до самого отъезда. Словно приехал на наш Север, только существующий в каком-то параллельном измерении — та же дикость и щедрость природы, но вокруг развитая инфраструктура и высококлассный сервис.       Американцы — известные хвастуны, в любом захолустье у них обязательно найдётся что-нибудь «самое-самое»: самый большой уличный термометр или мукомольный центр в стране, самая протяжённая прямая трасса по эту сторону Атлантики, самая старая тюрьма в штате, самый маленький дом в самом маленьком городе. Анкоридж — самый крупный город в штате Аляска по численности населения, а также самый северный город в стране среди городов с населением более ста тысяч человек — славен тем, что имеет самый большой парк малой авиации. В мире. Хвастовство не напрягает, напротив, даже немного завидно, как люди искренне гордятся тем, что есть в родной стране.       Детальное знакомство с Анкориджем мы с Алисой планируем на дни перед отъездом домой, когда уже вернёмся с рыбалки. Вылет в лодж завтра, поэтому после заселения в отель и обеда отправляемся на шоппинг в Bass Pro Shop. Они с Cabelas уже много лет борются между собой за звание самой крупной сети охотничьих и рыболовных товаров в Штатах. К конкуренту тоже обязательно заглянем, надо же составить собственное мнение.

День 2

      Утром, переложив вещи в новенькие сумки с логотипом одного из самых крупных сетевых магазинов охотничьих и рыболовных товаров Америки, оставляем чемоданы в гостиничной камере хранения — о том, что багаж на борт самолёта принимается только в мягкой таре, нас предупреждают заранее — и на такси едем на аэродром. Всё пространство, насколько хватает глаз, занимают разнообразные лёгкие самолёты — совсем крохотные и на дюжину пассажиров, новомодные и винтаж, с шасси или поплавками для посадки на воду. Наш восьмиместный с шасси настолько брутален, что вполне может использоваться для съёмок фильмов о Второй Мировой войне.       Летим около сорока минут на северо-запад от Анкориджа в район реки Талачулитна. На её берегу, в предгорьях Аляскинского хребта, в пятидесяти милях от ближайшей дороги расположен наш лодж — один из первых в этих местах для рыбалки по принципу «поймал-отпустил». Уроженец Массачусетса, лесник и пионер Аляски Марк Майер в далеком 1974 году поставил на этом месте палатку и со временем превратил его в гостеприимный и комфортный уголок для рыбаков.       Лодж совершенно не похож на тот, в каком мы останавливались в парке Крюгера. Никаких мраморных ванн, балдахинов, кондиционеров и тренажёрных залов. В крохотной бревенчатой избушке, которые здесь называют cabin, всё просто: стол и два стула из некрашеного дерева, такие же два двуспальных топчана, застеленные лоскутными одеялами, чайник, мини-холодильник с напитками, корзинка со снеками, баллон питьевой воды. Вместо шкафа вбитые в стену гвозди. Санузел с душем и проточным водонагревателем. И печка. С дровами. И кочерга! Обстановка на пять звёзд, но за Алису я переживаю — у детей миллиардеров иные представления о райских условиях. Вчера помимо горы разных туристических одёжек она купила себе ещё и вейдерсы. На моё напоминание, что рыбацкое снаряжение лодж своим клиентам предоставляет, пожала плечами: «Ещё бы я после кого-то одежду надевала!» Ты ж моя цаца!       В лодже шесть cabins для гостей и несколько поменьше для персонала, хозяйский дом и Main Lodge — большое двухэтажное здание, в котором расположена кухня и общая столовая. Там же место встреч и раздачи интернета — мобильной связи здесь нет. На территории ещё пара открытых сараев с техникой, крохотная банька, дровник. Электричество от солнечных батарей, взлётно-посадочная полоса — обычная укатанная грунтовка. И гордость этого лоджа — два вертолёта, на которых туристов каждое утро после завтрака забрасывают на реку, а после обеда — часа в четыре-пять — забирают.       Поделиться друг с другом первыми впечатлениями мы с Алисой не успеваем. В дверь деликатно стучат и сообщают, что нужно топать мерить вейдерсы и забродные ботинки, и получать спиннинги. На экипировке тут не экономят, она добротная, в хорошем состоянии. Такое отношение внушает уважение.       Пока примеряем, знакомимся с работниками лоджа и коллегами-рыбаками. Гостей, помимо нас с Алисой, шестеро, все американцы: пенсионеры из Техаса — Пэм с мужем Энди, его сестра из Сан-Франциско с дочерью — Сэнди и Аманда, и два Ричарда, которых на флипчарте в общей гостиной обозначают как Рич и Рич-2. Гидов четверо, по одному на каждую пару гостей: Дик мой ровесник, Скотту к шестидесяти, Джим лет на пять старше него, Питер самый молодой, ему двадцать пять-двадцать семь. И Марк — хозяин всего этого великолепия и один из пилотов — добродушный седовласый бородач хорошо за семьдесят.       — Отдохнёте до ужина или сразу на реку? — спрашивает он у нас, вручая спиннинги.       Ожидая решения Алисы, делаю вид, что мне всё равно. Разница в часовых поясах сказывается — полдень, а в сон уже немного клонит, но мы же сюда не спать приехали. После небольшого раздумья Алиса кивает: «На реку», и я лишь тогда осознаю, что эти долгие пять секунд не дышу.       Перед полётом Тревор, второй пилот лоджа, проводит инструктаж по технике безопасности: снаряжение в вертолёт, в том числе наши рюкзаки с личными вещами грузит он; посадка и высадка происходит исключительно по его знаку — пригнув головы, чтобы их не срубило крутящимися лопастями, и придерживая головные уборы, чтобы их не унесло потоком воздуха.       До места рыбалки летим минут пять и приземляемся на каменистый берег Талачулитны, где нас уже ждёт Дик — его сюда чуть раньше забросил Марк. Парни споро выгружают вещи, и вертолёт возвращается в лодж. Дик предлагает Алисе помощь — разложить спин, настроить его и привязать вертлюжок. Наивный! Хотя на его месте я бы тоже предложил — моя жена слишком красивая, чтобы заподозрить, будто она разбирается в рыбалке.       Алиса всё делает сама, Дик одобрительно-удивлённо кивает, протягивая ей коробку с приманками. В этот раз она принимает помощь, прислушивается к совету и выбирает вертушку — шестёрку, самую тяжёлую из имеющихся у Дика блю фоксов — чёрного цвета в розовые пятнышки. Я беру синюю пятёрку с кислотно-жёлтыми. Все блёсны только с одним крючком, тройники здесь под запретом.       Собираю свой спин и занимаю показанную Диком левую яму, Алиса встаёт у правой. Мы переглядываемся, она складывает губы трубочкой, посылая мне воздушный поцелуй. НХНЧ, любовь моя!       Кажется, я перед первой близостью так не волновался — и в предвкушении того, чем это всё должно закончиться, и в дикой надежде не облажаться. Уже и не помню, когда последний раз был на рыбалке, и руки по палке истосковались до того, что кончики пальцев покалывает.       Делаю несколько пробных забросов, привыкая к чужой снасти и к тому, как идёт вертушка. Пока впустую. Между бросками посматриваю на Алису. Сосредоточена, брови нахмурены. Ей некомфортно — спин длиннее, чем она привыкла, как и тяжёлая двадцатиграммовая блесна. Стоя сбоку, Дик кивает на воду: «Рыба там, я её вижу» и объясняет, как лучше вести проводку — после заброса спин нужно держать перпендикулярно берегу и, выматывая плетню, удерживать его в таком положении. Это мне надо быть рядом с Алисой, но я малодушно радуюсь, что у неё есть подручный. У них тоже глухо.       После четырёх-пяти забросов вхожу в ритм, отработанные годами движения становятся машинальными. Но когда следует удар, я не готов — спин чуть не вылетает из рук. Подсекаю на автомате. Похоже, я всё же не совсем потерял квалификацию. Фрикцион визжит, ладонью чувствую тяжесть. Спин в дугу, сердце останавливается.       Удар — это всегда неожиданно. Хотя только этого ты и ждёшь, только ради этого ты здесь. Экономишь, чтобы к очередному сезону прикупить себе ещё один карбоновый хлыст и десяток новых блёсен. Отказываешься от встречи с друзьями, откладываешь поездку к родителям. Врёшь своей женщине, что маме срочно понадобилась помощь. И всё ради этого момента. Тебе даже рыба не особо нужна, ты не фанат рыбных блюд, а если вдруг приспичит, всегда можно купить в магазине или сходить в ресторан. Но ты приезжаешь на водоём снова и снова — исключительно ради этого момента. Это штырит почти так же, как секс.       Сердце наконец отмирает и теперь галопирует, вот-вот проломит грудину. Делает скачок в горло и перекрывает дыхалку. Надеюсь, мой придушенный хрип Алиса не примет за предсмертный. Плетня звенит, левая рука крутит ручку катушки — в темпе, но без насилия, — правая ведёт спин вверх и немного вправо.       — Не спеши. Ослабь чуток фрикцион. — Спокойный голос Дика приводит в чувство. — Это король. Большой. Дай ему порезвиться, чтоб устал. А то занервничает, прыгнет и сойдёт.       «У меня не сойдёт», — шепчу сквозь зубы по-русски — себе, не Дику. Но я его услышал. Не спешу, позволяю рыбе отойти, самую малость выкрутив тормоз.       Фрикцион резко смолкает, плетня повисает соплёй — кинг изменяет курс, идёт на меня словно торпеда. Я кручу, теперь уже не медлю, опять веду спин вправо, пытаясь поскорее ликвидировать слабину. Не успеваю — кинг прыгает. В жизни не видел такой высокой свечки! Кинг великолепен — огромный, не меньше десятки, красный, с кривым клювом. Красавец!       Я вижу это. Вижу, как его идеальное сильное тело в ореоле радуги из водяных капель изгибается в прыжке. Как из стороны в сторону мотается клювастая башка. Как из пасти вылетает блесна и, сверкнув на солнце, плюхается в воду, а за ней и он сам — вновь свободный, — поднимая фонтан брызг. Сход!       Не верю. Ничего не понимаю. Как же так? Мог бы поклясться, что подсёк надёжно. Стон разочарования даже не пытаюсь сдержать. Какого чёрта?!       Алиса и Дик уже рядом. Он что-то спрашивает, она что-то говорит восторженно-утешающее, размахивая телефоном. А я, как дурак, смотрю на крючок — бородка сточена. Какого чёрта!       В лодж возвращаемся пустыми — поклёвок мы больше не видели. Очень рассчитываю, что завтра, когда поедем на весь день, будет повеселее. Талачулитна, в народе Тал, богата рыбой, и мы приехали в пик сезона.       Самым первым — в середине апреля — сюда заходит стальноголовый лосось и нерестится до середины июня. Чавыча мигрирует из моря в начале июня, завершает ход в июле, чтобы отнереститься в конце месяца. Сразу за ней в конце июня входит нерка, и её можно ловить до середины августа. В середине июля подходит кета и горбуша — эти агрессивные товарищи нападают на любую правильно подставленную блесну или муху вплоть до августа-сентября. С конца июля и до конца сентября в реку идёт кижуч. Кроме пятёрки тихоокеанских лососей всё лето можно таскать щуку, хариуса, гольца, микижу, сига, радужную и озерную форель. Поэтому я не теряю надежды.       Ужин в полвосьмого, до него пара часов. Алиса отправляется в душ, а я, развесив вейдерсы и поставив ботинки сушиться, курю на скамейке у окна нашей избушки, продолжая кипеть — надо же было так облажаться! Где были мои глаза, когда цеплял блесну, почему не осмотрел крючок? Определённо существуют ситуации, когда мужчинам позволительно пустить слезу.       В семь топаем в Main Lodge — Алиса хочет до ужина созвониться по ватсапу с родителями и дочкой, отчитаться о первом дне. На диване в столовой оба Рича и Аманда хвастаются друг перед другом сегодняшними фото с рыбалки. Пэм грузит свои снимки в инсту, громко радуясь лайкам и мгновенно прилетающим комментариям. На террасе Энди и Сэнди пьют вино и курят, я присоединяюсь к ним — беру кружку с пивом и тоже закуриваю.       — Твоя жена намного моложе тебя, — говорит Сэнди, когда её брат с опустевшим бокалом уходит в дом за добавкой.       Киваю. Что тут можно возразить?       — Она красивая.       Снова киваю. Кто я такой, чтобы спорить с очевидным?       — Она вышла за тебя из-за денег?       От такой беспардонности слегка теряюсь, смотрю внимательней: Сэнди под сорок; ухоженная, спортивная, по-своему привлекательная. Но глаза выдают — одинокая. Голодная. И оттого немного агрессивная. Спускаю на тормозах — не хамить же подвыпившей даме, — смеюсь:       — Отец Алисы — один из самых богатых людей России. — Сэнди это не впечатляет — где та Россия? Поэтому уточняю: — Входит в сотню Форбс, причём не плетётся в хвосте. — Вот теперь она осознаёт. — Скорее, это меня можно заподозрить, что я женился из-за денег.       — И тебе не обидно? Не обидно, что кто-то может так думать? — Фыркает. Снисходительно-презрительно. У меня возникает желание щелкнуть её по носу. — Тебе не хочется… хотя бы иногда… посмотреть на других женщин? Настоящих — взрослых и искушённых, — а не балованных богачек-малолеток? — Её напор и бесцеремонность обескураживают.       — А смысл? — Мне не хочется. На протяжении пятнадцати лет я только этим и занимался. Вряд ли она способна меня удивить.       — Ну, жена — это хлеб. Но иногда хочется и булочку. — Сэнди улыбается, уверяя, что способна.       Ржу в голос — ещё пять лет назад я рассуждал так же.

День 3

      Просыпаюсь в шестом часу. Завариваю в кружке кофе и в одних трусах выхожу на крыльцо. Лодж спит — тихо, но птицы уже копошатся, щебечут. Сажусь на ступеньку и закуриваю. Хорошо настолько, что можно и не курить.       От озабоченной Сэнди меня вчера спасает Пэм, но Алиса, похоже, немного обижена — всю обратную дорогу до избушки молчит, о чём-то думает сосредоточенно. Однако когда мы ложимся в постель и я, с намерением отдать супружеский долг, приглашающе обнимаю её за плечи, откликается мгновенно. Не устаю поражаться, с какой готовностью она отвечает на ласки, с каким откровенным желанием тянется ко мне — губами, руками, всем своим существом. «Жена моя», — шепчу ей, счастливый. «Муж мой», — выдыхает она со стоном. У кого-то, быть может, жена и хлеб. Но не у меня.       В ладонь тыкается мокрый нос — хозяйский палевый лабрадор тоже уже не спит, подходит поздороваться. «Хэллоу, Собака», — треплю его по холке. Идея дать англопонимающему животному кличку на русском языке вызывает улыбку — почему-то пса зовут Собака, а не Дог.       После завтрака нас отвозят на реку, сегодня с нами старичок Джим. Дик и Питер, как самые молодые, сопровождают Энди с его дамами на ледник. Завтра и мы туда слетаем. Скотта с обоими Ричами доставляют на другой участок Тал, чуть западнее нас.       Рыбалка на этой реке популярна давно — причём так популярна, что к концу семидесятых в ней почти не осталось крупной форели. И прагматичные аляскинцы делают её первой рекой в штате, где начинают ловить радужную форель по принципу ПО. Популяция восстанавливается быстро, но в конце восьмидесятых государство вдогонку разрабатывает план управления реками Аляски, в число которых попадает и Тал, чтобы помочь частным землевладельцам и коммерческим пользователям использовать её щедрые дары без ущерба для природы. Потому рыбы тут невероятно много, сказывается отсутствие браконьерства и грамотное регулирование. И нет никакой бюрократии — нужно лишь купить лицензию за пятьдесят пять долларов за неделю рыбалки и соблюдать нормы изъятия. При этом ловить по принципу ПО можно сколько угодно.       Первое, с чего я начинаю сегодняшнюю рыбалку — наливаю в три стопки виски. Одну протягиваю Джиму, двумя другими чокаюсь с ним: «Чин-чин!». Он кивает, опрокидывает свою в рот и смотрит на меня. Я выпиваю одну, вторую выливаю в реку.       — Это водяному, — поясняю ему и наблюдающей за нами Алисе. — Вчера забыл, и водяной обиделся. Результат вы знаете.       Джим посмеивается в усы, крутит головой. Так и слышу его мысли: «Ох уж эти чокнутые русские!» Алиса тоже улыбается. Смех смехом, но до обеда я беру двух самочек чавычи. Одну отпускаем. У Алисы радужная форель, самочка и детёныш чавычи — отпускаем всех троих.       Принцип ПО, пожалуй, главное яблоко раздора среди рыбаков — его приверженцы и противники стоят насмерть каждый на своём. Первые апеллируют к выкладкам учёных, утверждающих, что если применять специальную оснастку и соблюдать нехитрые правила при снятии рыбы с крючка, то никакого вреда ей не причиняется. Вторые уверены, что из-за перенесённого во время вываживания стресса большинство рыбы после отпускания гибнет. Но когда этический принцип возведён в ранг закона, споры становятся бессмысленными — его просто нужно исполнять. И мы исполняем.       Джим разделывает чавычу на филе и складывает по пакетам — завтра Джереми, местный повар, приготовит её на ужин, — а икру, хребет и рыбью голову лихо зашвыривает в реку. Наш с Алисой протестующий вопль слышно за соседним кряжем.       — Зачем вы выбросили икру? — спрашиваю Джима.       У того на лице растерянность и искреннее недоумение.       — Орлам тоже надо что-то кушать. И это не икра, а рыбьи яйца. — Он брезгливо морщится.       — А нам типа кушать не надо? Чем мы хуже орлов? — чешу макушку.       — Рыбьи яйца очень вкусные… — Алиса так расстроена, что Джим виновато разводит руками:       — Окей, если ещё попадётся самочка, то заберём её.       После перекуса сэндвичами с колой снова хватаем спиннинги и заходим в воду. Ставлю блесну полегче и ловлю одного хариуса и кумжу. Кайф! Отпускаю. Чавыча у меня больше не клюёт. У Алисы один сход, а затем сразу хариус и шикарная мамка чавычи. Хариуса отпускаем, чавычу оглушаем и умерщвляем — быстро и безболезненно, пока она в отключке. Джим одобрительно хмыкает.       Перед тем, как разделать трофей на филе, устраиваем фотосессию. Алиса присаживается на одно колено, левой рукой подхватывает рыбину под брюхо, опустив её морду в воду, правой держит за хвост и поднимает повыше. Кадр улётный!       — А теперь давай ты, — улыбается мне.       — Не, я с чужим уловом не фоткаюсь. Только со своим.       — На ней же не написано, кто её поймал. — Она не понимает.       — Но я-то знаю… — Это противоречит моим принципам. Пресекая дальнейшие препирательства, киваю на рыбу в её руках: — Эту я сам выпотрошу. А то вдруг Джим забудется и опять выкинет самое ценное.       Ястыки огромные, в каждом не меньше литра икры, и Алиса с трудом укладывает их себе на ладони, по предплечьям до самых локтей. Уверен, это фото произведёт фурор среди её инстаграмных подружек. Я бы сам умер от зависти, если бы увидел.       Вечером на террасе Марк играет на гитаре и поёт кантри-песни, кто-то подпевает. В перерывах между песнями рассказывает разные байки — из своей молодости, о реке, как полвека назад поставил здесь палатку. Спрашивает, хитро щурясь:       — А вы знаете, что означает название реки Талачулитна?       Конечно же мы не знаем. Откуда?       — На атабаскском название означает «Река, где люди убивали друг друга в воде», — поясняет Марк. — Сама история описана Шемом Питом, атабаском, в его книге «Аляска Шема Пита». Выглядит как-то так: «Только у одного из троих было пальто. Красивая беличья парка. Двое из них убили одного в пальто за пальто. Потом второй убил за него третьего». — Марк замолкает, и мы смотрим на него в ожидании продолжения. Он ухмыляется: — Конец истории.       Все смеются. Собака по имени Собака виляет хвостом.

День 4

      Завтракаем блинами с рыбьими яйцами — аборигены отказываются использовать слово «икра». Её я готовлю накануне вечером и прошу Джереми напечь на утро пару-тройку десятков crepes. Наш повар очень колоритный — высокий, накачанный детина, с забитыми татуировками предплечьями и тоннелями в ушах. При этом стеснительный, как юная барышня на первом свидании.       Попробовать новое блюдо соглашаются дамы, Марк, Скотт и Тревор. Остальные лопают свой омлет, на отважных поглядывают с любопытством и разной степени отвращением. Интересно, как бы они отнеслись к жаренным в кляре молокам? Мне всё равно. Я беру блин, выкладываю на него икру щедрой рукой, скручиваю в ролл. Откусываю сразу половину, жую. Делаю глоток сладкого чая. Кайф! Жмурюсь от удовольствия. Алиса смеётся и повторяет за мной, правда, свой блин она интеллигентно режет ножом.       — Ну как?       — Фантастика! — говорит восхищённо. И тоже жмурится. — Только ради этого стоило сюда ехать. Никогда не ела такой вкусной икры!       Верю. Её одобрение доставляет мне детскую радость. Улыбаюсь:       — Это ещё что! Завтра накормлю тебя тёплой икрой. Приготовлю прямо на берегу, я же обещал.       А сегодня мы летим на ледник Триумвират. Сорокакилометровая масса голубого льда расположена у основания трёх пиков горной цепи Тордрильо. Самую высокую вершину, гору Торберт, достигающую почти одиннадцати с половиной тысяч футов, в погожий день видно из Анкориджа. Можно и из города взять экскурсию, чтобы на самолёте пролететь над ледником, но мы-то не просто полюбуемся на него с воздуха — нас высадят к подножию Тордрильо, мы потрогаем лёд руками.       На месте выброски уже ждут гиды. После живописного двадцатиминутного полёта через горы Марк выгружает туда меня и Алису, а Тревор двух Ричей. Эта парочка не выставляет напоказ свои отношения, но я понимаю, почему Сэнди не тратит время на кого-то из них.       Питер и Дик надевают рюкзаки. Предлагают Алисе треккинговые палки — дорога неровная, каменистая, с подъёмами и спусками. Иметь опору совсем неплохо, но Алиса отказывается, и палки берёт второй Рич. Ему к пятидесяти, он полноватый и рыхлый в отличие от своего крепкого и поджарого друга. В спокойном темпе спускаемся вшестером к леднику. Это кажется, что до него рукой подать, но если верить шагомеру, то проходим мы почти восемь километров. Толстяк устаёт, несмотря на палки, — вытирает с лица пот и тяжело дышит.       Перед нами расстилается бело-голубая равнина, словно припорошённая чёрной пылью. Грязные вкрапления видны в расщелинах и на сколах ледяных глыб.       — Это из-за извержения вулкана, — говорит Дик. — У нас много вулканов, хотя Торберт не вулкан, просто самая высокая гора. А вот Отрог, самая южная вершина хребта, вулкан. Последний раз он извергался в июне 1992 года, с тех пор спит. Ближайшие к нам гора Спурр и Кратер Пик — действующие вулканы. То, что вы видите — пепел последнего извержения Спурра в 2009 году.       Мы фотографируемся. На небольшом пятачке снега лепим с Алисой снеговиков — девочке делаем волосы из травы и шарообразную грудь, мальчику причиндалы из камешков. Парни смеются. Находим ручей и наливаем в бутылки воды — она прозрачная и вкусная, — возьмём с собой в лодж. После чего нас ведут на плато, куда будет удобно приземлиться вертолётам. По дороге Алиса собирает букет каких-то цветов.       Сняв рюкзаки, гиды готовят пикник: расстилают большую скатерть, раскладывают салфетки, тарелки и столовые приборы. Достают бокалы, две бутылки вина — розовое и красное, контейнер с мясной нарезкой и другой — с сыром, орехами и крекерами. На фоне валунов, зелёной травы и ледника вдали получается достаточно пафосно.       Алиса разувается, снимает носки и закатывает штаны до колен. Солнце шпарит так, что близость ледника не ощущается. Я следую её примеру, зарываюсь пальцами ног в траву. Кайф! Парни смотрят нерешительно, но потом и они не выдерживают.       По поляне раскиданы наши вещи — ботинки, носки, рюкзаки, толстовки. А мы стелем вокруг «стола» на землю куртки и садимся на них. Я не хочу вино, достаю из своего рюкзака мини-бутылку виски, предлагаю парням по стопочке. Питер и толстяк-Рич отказываются. Они с Алисой разливают по бокалам охлаждённое розовое вино, в такую жару самое то. Мы с Диком и первым Ричем не торопясь приговариваем вискарь.       А потом просто лежим и смотрим на небо.       На обратном пути видим из вертолёта парочку лосей у озера. Вечером во время ужина делимся впечатлениями. Пэм сегодня поймала кинга на двадцать четыре фунта, её все поздравляют. Кроме Энди, тот завидует. Сэнди почти освоила нахлыст. Аманда поранила крючком руку, Алиса ей сочувствует. Нам особо нечем их удивить — они вчера всё это видели.       Кейси — девушка-хаускипер, которая наводит порядок в домиках, накрывает стол к завтраку и ужину, а затем убирает грязную посуду — разносит чай, желающим подливает вино. Кто-то выходит на террасу покурить. Один из Ричей смотрит фото Пэм, что-то заинтересованно спрашивает. Я показываю Скотту свою коробку с приманками, которые накупил в Bass Pro Shop и Cabelas. Он даёт мне обещанные ещё вчера кусачки, и я откусываю крючки у пары мепсов, оставляя по одному. Хочу завтра попробовать половить на них.       Алиса, отобрав у меня коробку, садится за стол и начинает методично раскладывать приманки по ячейкам — отдельно колебалки, вертушки, воблеры. Сейчас они свалены в кучу, а моей жене нравится порядок. Со спины к ней подходит Сэнди:       — Зачем ты это делаешь?       — Люблю, когда всё аккуратно. — Алиса улыбается, и лишь мне заметно её напряжение.       — Во время рыбалки всё равно всё снова перепутается. — Сэнди снисходительно усмехается, берёт в руку твистер: — А это у тебя что? Силиконовая приманка?       Глаза Алисы сужаются, в них появляется недобрый блеск. Она подхватывает ладонями свою тяжёлую грудь снизу, чуть качает её. Хмыкает:       — У меня всё натуральное!       Ржу так, что Скотт от неожиданности пугается. Сэнди хмурится недоумённо-обиженно. Оно и понятно — вряд ли они знают этот бородатый рыбацкий анекдот. Мы с Алисой переглядываемся и теперь хохочем на пару.

День 5

      Может, я накручиваю себя, но мне не нравится, как Питер смотрит на Алису. С какой готовностью кидается ей на помощь. Как старается рассмешить. В этот день нас сопровождает он и, пытаясь скрыть раздражение, я курю больше обычного.       Место рыбалки — главный приток Талачулитны, ручей с тем же названием. С середины июня по двадцатое августа передвижение по нему разрешено только на немоторизованных плавательных средствах, поэтому нам предстоит сплав на каноэ. Долгое время Тал использовалась атабасками для возвращения с охоты на медведя, лося и другого зверя. Они делали обтянутые лосиной кожей лодки, а потом плыли по ней к рекам Сквентна, Йентна и Суситна, а затем обратно в Тёнек — серьёзное путешествие даже по сегодняшним меркам. Наша поездка гораздо скромнее.       Время от времени мы причаливаем, рыбачим, после чего опять пускаемся в путь. Я беру трёх кингов, из них одну самочку. Парней отпускаем, девочку забираем. У Алисы две самочки и два детёныша. Одну самку оставляем, остальных выпускаем на волю.       В полдень снова сэндвичи и кола. Удивительно. Это же верх глупости — иметь под рукой свежайшую рыбу и при этом давиться бутербродами. Высказываю своё недоумение вслух.       — Приготовление еды отнимает время, — охотно поясняет Питер. — Рыбалка у нас стоит недёшево, поэтому у всех задача — отбить свои деньги. Рич даже ест в воде. В одной руке сэндвич, в другой спин.       Он не уточняет, какой именно Рич, да мне это и неинтересно. Зато теперь ясно, почему на ужин у нас всё, что угодно — даже изыски типа стейка из пашины, фаршированного крабами, — но не свежевыловленная рыба из ближайшего водоёма. Наши американские коллеги весь свой улов филируют и, разложив по пакетам, забивают в морозильники, чтобы потом отвезти домой. Гиды не рыбачат — им тоже нужно покупать лицензию, а для лоджа это лишние расходы. Вот и получается, что мы с Алисой единственные, кто может обеспечить стол рыбой.       — Завтра сделаю нормальный обед, с ухой и жарёхой, — обещаю ей.       А пока развожу костёр, кипячу воду в котелке. Снимаю его с огня и высыпаю туда полпачки соли. Когда соль полностью расходится, кладу икряные ястыки. Мешаю палкой. От горячей воды плёнка сворачивается, превращаясь в грязные серые лохмотья, и наматывается на палку.       — А икра так не сварится? — Алиса смотрит с любопытством.       Улыбаюсь, качаю головой:       — Нет. Кстати, если магазинная икра слишком солёная, таким способом её можно промыть. — Магазинная, как правило, почти всегда пересолена.       — О, мы с бабулей один раз даже выкинули банку! Есть было невозможно, голая соль.       — Надо было просто выложить икру в миску и залить кипятком. Размешать и дать немного постоять. А потом слить через сито. — У промытой икры появляется неприятный запах, который можно ликвидировать растительным маслом. Но это уже детали.       Рассказываю и одновременно откидываю икру на большой кусок сложенной втрое марли — специально из дома захватил для этих случаев. Прокатываю, чтобы очистить от остатков ястыков и влаги. И наконец вываливаю готовую икру в миску.       — Какая же она красивая! — Алиса хлопает в ладоши.       Это правда. Икра словно калиброванная, что называется, икринка к икринке: идеально круглая, налитая, крупная — размером с нут, ярко-оранжевого цвета с маслянистым блеском. Даже на Камчатке я не видел такой великолепной икры.       Выполаскиваю в реке марлю от плёночных лохмотьев и вешаю на куст — надеюсь, она нам ещё пригодится. Затем достаю из рюкзака деревянную расписную ложку, протягиваю Алисе:       — Моя счастливая! С армии ещё. На всех рыбалках со мной. — И ставлю ей на колени миску: — Икра-пятиминутка для вас, мадам Бестужева. Угощайтесь.       Смотрит просительно:       — А можно мне бутербродик?       Ну что за буржуйские замашки!       — Можно, но потом. Попробуй сначала так. По русско-крестьянски — ложкой, без хлеба.       Алиса набирает немного икры, подносит ложку ко рту. Жду. Смотрю не отрываясь. Она жуёт. Глотает. Глаза распахиваются шире:       — Отвал башки!       Согласен. Нет икры вкуснее, чем сделанная на берегу, из только что пойманной рыбы — без буры, без консервантов, с малым количеством соли. Исключительной нежности, она практически не хранится, её необходимо съесть максимум в течение суток. Из-за этого такую икру никуда не довезти, никого ею не угостить, не оставить «на потом». Здесь и сейчас у нас есть уникальный шанс налопаться вкуснейшей икры до тошноты. Питер на свою долю не претендует, его уже почти тошнит от одного лишь созерцания, как Алиса зачерпывает её, набирает полный рот, а потом медленно жуёт. И глотает, закатывая от удовольствия глаза.       Вечером весело: все пьют на террасе пиво, Марк опять рассказывает истории, Аманда хвастается уловом — она поймала трёх сигов на блесну, а это редкость. Алиса пикируется шутками с Питером, уговаривая его отведать «рыбьих яиц». Наверное, я плохо контролирую лицо, потому что Сэнди подходит и шепчет на ухо, кивая на них:       — Молодое тянется к молодому. Рано или поздно это всё равно случится.       Пусть бы прикусила она себе свой змеиный язык, что ли.

День 6

      Этим утром Алиса не валяется в постели до последнего, а встаёт вместе со мной. Шлёпает в туалет, приоткрыв один глаз. Любуюсь ею, очаровательно заспанной и лохматой.       — Сделать тебе кофе?       — Угу.       Через пять минут, завернувшись в плед, она присоединяется ко мне на скамейке под окном. Протягиваю ей кружку.       — Спасибо. — Кладёт голову мне на плечо. Зевает. — Так хорошо здесь. Почти так же хорошо, как у твоей бабушки в деревне. Обратил внимание на коврик над кроватью? С оленями, как у неё был…       Улыбаюсь, поражённый. Я был уверен, что та поездка в глухомань под Костромой моей балованной девочке не понравилась. А тут вон оно как, оказывается. Вот тебе и цаца! Целую её в макушку за это.       На реку нас сопровождает Скотт. Сегодня мы во всеоружии — котелок, тренога, сковорода. Лук, картоха, перец, лаврушка. Растительное масло, мука. И водка. Куда на рыбалке без неё?       До обеда берём на двоих четыре радужные форели, двух хариусов, взрослого кинга и детёныша. Малолетку-кинга и трёх форелей отпускаем, филе большого кинга упаковываем с собой, из остального я готовлю обед.       Скотт раскладывает туристический столик и кресла, занимается костром, чистит картошку. Алиса накрывает на стол. У меня в планах научить её есть рыбьи головы, поэтому улов шкерю сам — американец по привычке может что-нибудь выбросить на прокорм орлам. Когда уха готова, я снимаю с треноги котелок и выливаю туда пятьдесят граммов водки.       — Ещё одна русская традиция? — Скотт внимательно, без насмешки и иронии, наблюдает за тем, что я делаю.       Сейчас это и правда уже традиция, но её ноги растут из жизненной необходимости: наша южная рыба горчит, а водка нейтрализует горечь. Для ухи из северной рыбы такая добавка неактуальна, но ритуал стал популярен во всех рыбацких регионах России, и прижился. Объясняю всё это Скотту, смеюсь:       — Это ещё что! Есть второй способ убрать горечь — сунуть горящую головню в уху, затушить её там. — Они с Алисой таращат на меня глаза — не верят. Хмыкаю: — Выглядит зрелищно, мы так приезжающих в гости иностранцев впечатляли…       — Да, вы, русские, умеете удивлять.       Оказывается, Скотт был женат на русской. Несколько лет назад она умерла.       — У нас около дома засохло дерево, — рассказывает он и улыбается, глядя на реку. — В него попала молния, оно треснуло. Я попросил жену позвонить в городскую службу, чтобы нам прислали рабочих как можно скорее. Если бы оно упало, то прямо на крышу дома. Вечером прихожу с работы, дерево спилено. Удивляюсь, как оперативно сработано, обычно заявку исполняют в течение недели. А жена говорит: «Так я его сама спилила. Зачем людей беспокоить такой ерундой, да ещё и деньги платить?»       Смеёмся.       Обедаем, как баре — удобно устроившись в креслах. Пока уха настаивается, выпиваем со Скоттом по стопарику за отличную рыбалку.       — Готова к гастрономическому оргазму? — Я кладу Алисе в миску половину башки кинга, заливаю ухой. Лососевые головы — самые вкусные, но откуда ей об этом знать?       — Ты хочешь, чтобы я это ела? — Недоверчиво кривится. Киваю. — Я думала, ты бросил головы для навара. Что тут можно есть? Одни кости же.       — Я покажу. — Беру из своей миски вторую половинку. Убираю пальцем кожу с жаберной крышки, поддеваю продолговатый кусочек белоснежного мяса. Оно чуть волокнистое, упругое. — Сначала щёчку.       Алиса повторяет. Пробует. Одобрительно улыбается:       — Вкусно. Даже не знала, что у рыб есть щёки…       — У лососевых есть. Теперь грудной плавник. — Обсасываю, Алиса не отстаёт. Пальцы у неё уже липкие, она их облизывает. — Теперь глаз. — Его тоже выковыриваю пальцем, показываю ей. Закидываю в рот. Жмурясь от удовольствия, хрущу оболочкой глазного яблока. Алиса кривится почти с испугом:       — Можно, я не буду это есть?       Стращаю:       — Пожалеешь потом…       А сам снимаю губами и зубами с рыбьей головы остальную шкурку — она чуть желеобразная, клейкая. На рыле и ближе к хребту с хорошей жировой прослойкой. Поэтому я заедаю её розовым мясом с основания. Запиваю ухой. После чего обсасываю кость нижней челюсти, а затем грызу её, наблюдая за реакцией Алисы.       Скотт смотрит с интересом. Она же протягивает мне на пальце рыбий глаз из своей половинки:       — На…       — Уверена?       Кивает, брезгливо морщась. Снимаю глаз с её пальца губами. Хрущу. Выплёвываю белый шарик зрачка. Алиса отводит взгляд, сглатывает.       Мы со Скоттом выпиваем по второй стопке. Прикончив хвост, он берёт голову форели и повторяет за нами. Ему нравится, даже глаза. Он и от икры в предыдущие дни не воротился. Наш человек!       — А теперь самое вкусное, — торжественно объявляю им.       Они скептически переглядываются — от рыбьих голов остался один голый остов, мяса там уже нет. Я выдерживаю театральную паузу и откусываю нос. Это сплошные хрящи — нежные и жутко вкусные. Хрумкаю.       В этот раз Алиса не упрямится, тоже хрумкает. И Скотт. Теперь вместо рыбьих голов у нас на тарелках маленькие кучки костей. Выпиваем по третьей стопке. А потом, развалившись в мягких креслах, лениво жуём жареных хариусов и форель, похрустывая хорошо зажаренными плавниками.       — Вот такой обед мне нравится, — потягиваясь, говорю в никуда.       — И мне, — откликается эхо.       — И мне, — вторит другое.       Смеёмся.

День 7

      Сегодня мы с Алисой снова без рыбалки — летим в национальный парк в заливе Кука поглядеть на медведей в дикой природе. С мая до середины июля они собираются в устьях стекающих с гор рек, впадающих в заливе в море, чтобы полакомиться осокой, и выходят на приливные равнины, где ищут моллюски.       До места нас доставляет на четырёхместном самолётике Ник, кряжистый дедок-балагур. Его Марк привлекает для организации этой экскурсии, когда среди гостей его лоджа находятся желающие. Сам полёт — отдельное удовольствие, возможность охватить взглядом просторы Аляски. Пожалуй, нигде я не видел такого разнообразия ландшафтов, когда густые леса с вековыми деревьями сменяют плато с поросшими лишайником камнями, луга высокой травы, горы с заснеженными вершинами, болота, реки и озёра, солончаки и песчаные отмели. И всё это в течение часа.       Приземляемся на берег. На море сильный отлив, вдали видно полоску воды. Выходим с Алисой из самолёта и замираем, ошеломлённые. Медведи — их десятки! — копают песок на прибрежной линии, вытаскивая ракушки загнутыми когтями. Некоторые животные настолько близко, что мы видим их блестящие глаза, разгрызающие раковины зубы и длинные языки, достающие лакомство.       В компании гида-пилота бредём вдоль побережья, стараясь не вступить в медвежье дерьмо — оно тут повсюду, — фотографируем медведей, свои ступни рядом с отпечатками их лап, горы вдали. Уверен, когда наша маленькая дочка увидит, будет прыгать от восторга и проситься поехать сюда снова, чтобы она могла «погладить мишку».       Ник даёт нам бинокль и рассказывает о том, как возникли такие парки, сколько людей в год их посещает, разъясняет правила безопасности. Главный запрет — это еда. Её категорически нельзя приносить с собой — и для себя, и для медведей. Зверь не должен ассоциировать пищу с человеком.       В парке несколько мест для наблюдения. В миле к востоку от самого крайнего расположена станция рейнджеров для охраны и помощи туристам. Разговаривая и фотографируя, мы постепенно приближаемся к тропе, ведущей к осоковому лугу — главному месту наблюдения. Начало тропы отмечено огромным пнём с вырезанным изображением медведя. И объявлением о том, что луг закрыт из-за большого скопления медведей. «В целях вашей собственной безопасности, пожалуйста, не выходите на луг», — призывают нас. Вот так.       Разворачиваемся и топаем по кромке луга, время от времени останавливаясь и обследуя окрестности в бинокль. Навстречу идут китайские туристы, их много, они шумные, говорливые, все с фотоаппаратами. Рассказываем им о том, что на осоковый луг выходить нельзя. Расстроенные, они тоже поворачивают обратно.       Вдали, на краю луга, у самого леса, видим избушки.       — А это что? Кто там живёт? Лесники? — спрашивает Алиса.       — Это отель. — Ник смеётся, видя наше недоумение — вокруг домиков бродят медведи. Отсюда они кажутся тёмными точками, но мы-то знаем, что это.       — Хотела бы пожить в таком домике пару дней? — спрашиваю Алису. Она мотает головой, подносит бинокль к глазам:       — Я лучше отсюда посмотрю.       Встречаем пару с профессиональной техникой — объектив на их фотоаппарате не меньше полуметра. Засмотревшись, я всё же вступаю в медвежье дерьмо.       — Это к деньгам, — хохочет Алиса.       Телефонный звонок прерывает познавательную беседу — Ник как раз рассказывает, что на Аляске людей, имеющих права пилота, гораздо больше тех, у кого есть водительское удостоверение. Он отходит, что-то озабоченно спрашивает в трубку, хмурится.       — Мы не сможем пообедать здесь, — сообщает нам, засунув телефон в нагрудный карман. — Я планировал отлететь недалеко, и там у нас с вами пикник по плану. Но диспетчер предупредил, что сюда движется гроза. И сильный ветер. Нужно срочно убираться, иначе потом мы не взлетим.       Поднимаемся в воздух, делаем круг над заливом.       — Мы обратно в лодж? — спрашивает Алиса.       — Можем в лодж. А можем… если хотите… полететь к одной моей знакомой. И там перекусить. Она нас приютит. Посмотрите, как живут настоящие аляскинцы. Если хотите.       Мы переглядываемся, Алиса кивает.       — Очень хотим!       Джессика встречает нас на пороге — по взлётно-посадочной полосе мы подкатываем почти к самому дому. Ей за шестьдесят, крепкая, улыбчивая. Забираем из салона свои рюкзаки и располагаемся в беседке — здесь погода хорошая, тепло и солнечно.       — А где можно помыть руки? — спрашивает Алиса.       — Проходите в дом. Там туалет.       Идём вместе. Дом небольшой, полутораэтажный. На крыльце стоит стеклянная вертикальная витрина, как в магазинах, — с колой, пепси, спрайтом. Первый этаж — одна большая гостиная. Там кожаный диван, круглый стол с двумя мониторами, этажерки с книгами и журналами, дровяная печь. На стене над диваном медвежья шкура, на полке медвежий череп. В углу на стойке пять карабинов с оптикой, а сбоку на подставке несколько револьверов. Вот тебе и бабушка-божий одуванчик!       Обед у нас незамысловатый, по-американски — сэндвичи и кола.       — Если хотите спрайт или пепси, угощайтесь, — кивает Джессика на витрину с напитками.       — Вы тут одна? — Я заинтригован.       — Сейчас да. Муж в Анкоридже работает. В конце недели прилетит. Должен привезти новый генератор, этот барахлит что-то…       Только сейчас до меня доходит, что вот это всё вокруг привезено сюда по воздуху — на вертолётах и самолётах — телевизор, ковровые дорожки, мебель и посуда, туалетная бумага, продукты и маленький экскаватор.       — Вам тут одной не страшно? — Алиса хрустит листиком салата, в глазах любопытство.       — У меня есть оружие. — Джессика пожимает плечами.       — Да, мы видели. А медведи к вам заходят?       — Постоянно!       — И… вы в них стреляете?       — Конечно!       — И… сколько вы убили?       — Тринадцать.       Наверное, лица у нас вытягиваются от изумления, потому что Джессика и Ник хохочут.       После перекуса Джессика водит нас по территории, показывает своё хозяйство. Газоны подстрижены, тропинки посыпаны мелким щебнем. В трёх крохотных домиках лишь спальни и туалеты, на крышах солнечные батареи. Вокруг качели, турник, детская песочница, теннисный стол, какие-то приспособления для игр, барбекю. Заходим в гараж — такой идеальный порядок я видел только в операционной. На крыше гаража стоят два снегохода. Самостоятельно объяснения не находим, потому интересуемся:       — А это почему так?       — Медведи повадились сиденья грызть. Даже не знаю, что их привлекло, сиденья дерматиновые. Но грызут в клочья просто! Вот лебёдкой и подняли на крышу. — Снова смеётся.       — Вы принимаете у себя туристов? Это всё для них? — киваю на домики, на игровую площадку.       — Нет, что вы! Это всё только для нашей семьи. Когда прилетают дети и внуки, тут не протолкнуться!       Переглядываемся с Алисой. Шепчу: «Здорово, правда»? Она улыбается, неопределённо склоняет голову набок.       А потом мы спускаемся к реке. Скорее, это ручей — он не больше трёх метров в ширину, по берегам высокая трава, — но есть даже мост. Выходим на середину, облокачиваемся на перила и видим красные спины стоящих на дне кингов и радужных форелей. Святые дымы! У меня аж дыхание спирает от осознания — рай существует. Он здесь, среди диких лесов Аляски, в доме, где есть все блага цивилизации от револьвера до интернета, рядом полная рыбы река, а из соседей только медведи.       — Здесь хорошо провести старость, — говорит мне Алиса по-русски.       — Здесь хорошо провести жизнь, — отвечаю я ей. Она задумывается. И согласно кивает.       Гостеприимная хозяйка напоследок угощает нас кофе. Нам пора возвращаться, погода и тут начинает портиться. Когда самолёт приземляется в лодже, дождь у нас хлещет вовсю, косой и холодный. До избушки недалеко, но мы успеваем вымокнуть, и на крыльцо поднимаемся, стуча зубами. Открываем дверь и на миг застываем — Кейси растопила печку, дрова трещат, в домике тепло и уютно. Снимаю с Алисы куртку, потом с себя, вешаю на гвозди. Подбрасываю ещё пару поленьев. Алиса протягивает озябшие руки к огню. Я беру плед, укутываю её, прижимаюсь сзади. Она поворачивает ко мне лицо, тянется губами. Целую.

День 8

      Завтра сразу после завтрака мы улетаем в Анкоридж, поэтому сегодняшний вылет на Тал у нас последний. Или, как говорят суеверные рыбаки, крайний. Дик грузит в вертолёт котелок с треногой, складной столик и три туристических кресла, наши рюкзаки. Надеюсь, его нам тоже удастся накормить нормальным рыбацким обедом.       Надежды оправдываются. До полудня я беру хорошего кинга, три радужные форели и хариуса, у Алисы самочка кинга и небольшой сижок. Мамку и форель отпускаем. Я снова кашеварю.       После обеда сидим с Диком в креслах, курим и не спеша потягиваем виски. Алиса ходит вдоль берега, забрасывает спиннинг.       — Теперь понятно, почему гиды кидаются в драку, чтобы сопровождать русских гостей, — улыбаясь, говорит Дик.       — Хотят пообедать по нормальному? — Ржу.       — Не только. — Он тоже смеётся. — Для вас рыбалка — это удовольствие. Вы рыбачите, готовите обед… причём очень вкусный… и даёте себе время отдохнуть. Насладиться природой.       — Да, Питер говорил, что Рич ни на минуту не отвлекается, даже ест со спином в руках.       — И мочится тоже.       — Штаны-то хоть снимает? Или ему и на это времени жалко?       Гогочем в голос. Виски хороший, полбутылки уже нет.       — Не все рыбаки приезжают подготовленными. — Дик снова серьёзен. — А задача гида — показать, научить. И всегда быть рядом, чтобы помочь. Если зацеп или блесну закинули на сосну на противоположном берегу — отцепляет гид. Если «борода» намоталась — распутывает гид. В прошлом году одна дама утопила спин, нечаянно сбросила локтем с каноэ. Так Скотт нырял.       — И кто в нашей компании самый проблемный? Кто-то из дам?       — Нее, — Дик мотает головой. — Рич. Тот, который постарше. Он решил освоить нахлыст. У Скотта есть теория, что после пятидесяти лет нахлысту научиться невозможно. Уже не та координация движений, не та реакция. Сэнди тоже первый год нахлыстом рыбачит, и у неё всё нормально. А Рич пока теорию Скотта подтверждает. С ним просто беда. То муху на дерево забросит, то «бороду» намотает. И так весь день. Присесть ни на минутку нельзя. Так что с ними работа, а с вами отдых.       Дик пьёт, говорит, а о своих обязанностях не забывает — наблюдает за Алисой безотрывно. Потому реагирует первый — срывается с места так стремительно, что кресло падает. Подкидываюсь на инстинкте, смотрю — Алиса в воде на коленях. Несусь оленем.       — Фрикцион надо чуть ослабить. — Дик мгновенно оценивает ситуацию. Подхватывает из воды спиннинг правой рукой, левой тянет Алису под локоть, помогая встать. Чуть крутанув тормоз, возвращает ей спиннинг. Она вцепляется в него обеими руками, с рукавов стекает вода.       — Ударилась? — Спрашиваю, а сам не свожу взгляда с поверхности воды. Там буруны, вода словно кипит.       — Нет. — Голос напряжённый. Её качает вперёд, и я хватаю за пояс вейдерсов. Шипит: — Не мешай.       — Да я не лезу. Просто страхую, чтобы тебя снова не кинуло в воду. — Не обижаюсь, всё прекрасно понимаю. Встаю сзади, одной рукой придерживаю её за талию, другой берусь за самый край рукояти. И вовремя — спин рвёт из рук, мы вдвоём с трудом его удерживаем. — Да что там за мастодонт?!       Фрикцион визжит, кинг несётся от нас, поднимая волну.       — Идите за ним, — командует Дик. — Спин не поднимайте высоко, а то переломится.       Мы идём. Идём и идём. Иногда бежим. Кинг неутомим — носится туда-сюда, но мы его не видим. Наконец он поднимается к поверхности, и всё становится ясно — Алиса забагрила его за спину.       — Ты не возьмёшь его сама… — Качаю головой. Это нереально, тащить такого кабана, да ещё и сопротивляющегося изо всех сил, поперёк движения лески.       — Ты мне поможешь. Держи меня. И не отпускай. Потому что спиннинг я не отдам.       Смеюсь и аплодирую. Мысленно, потому что руки у меня заняты. Я страхую спиннинг и держу Алису. Шепчу ей на ухо: «Посадил дед репку. Выросла репка большая-пребольшая. Дед тянет-потянет — вытянуть не может». Алиса тоже смеётся, её спина чуть расслабляется.       Дик, с подсаком наготове, на берегу повторяет путь кинга, мечущегося в воде. Командует нам, что делать. После десяти минут беготни и вытягивания «репки» Алиса сдаётся:       — Я больше не могу. Уже рук не чувствую.       Легко верю, у меня самого мышцы горят огнём.       — Он тоже устал, — утешает нас Дик.       Мы это видим. Сопротивление кинга всё слабее, движения медленнее. Выводим его на мель, и Дик подставляет под морду подсак, восклицает одобрительно:       — Вот это да! Фунтов тридцать, не меньше!       Крючок сидит надёжно в спинном плавнике, у кинга не было шансов сойти. На краю сознания мелькает мысль, что нужно бы купить такой спиннинг. Только благодаря ему и качественной плетне нам удалось взять шикарный трофей.       Дик осторожно вытаскивает крючок, даже крови нет. Предлагает:       — Давайте, я вас сфотографирую.       Алиса смотрит на меня вопросительно:       — Это ведь и твой улов тоже, без тебя я бы не справилась. И я сама его не удержу.       Заходим в воду, я поднимаю наш трофей. Тяжёлый, чертяка. Да тут все тридцать пять фунтов! Алиса пристраивается сбоку, обнимает нас, и Дик делает несколько снимков.       — А теперь аккуратно опускай его.       Я опускаю.       — Думаешь, выживет?       — А куда он денется! Он не ранен, просто устал. Отдохнёт и будет как новый.       Кинг стоит в воде, не уплывает. Дик берёт его за основание хвоста и, поддерживая под брюхо, начинает потихоньку раскачивать вперёд-назад, чтобы вода омывала жабры. Проходит пятнадцать секунд, двадцать. Кинг делает слабое движение, пытаясь освободиться от хватки. Дик разжимает пальцы. Кинг дёргает хвостом и уходит.       На отвальный ужин все приходят заранее — и рыбакам, и гидам хочется пообщаться, обменяться контактами, сказать друг другу на прощание что-нибудь хорошее. За стол садимся уже изрядно навеселе — Джереми наделал закусок из креветок и гребешков, Кейси не успевала доливать в графин белое вино и бегать в сарай за пивом. За ужином большинство переходит на красное вино. Говорят, к стейкам самое то. Мы с Диком и альфачом-Ричем пьём виски. Парни служили в армии, и у нас находится, о чём поговорить помимо рыбалки.       После ужина никто не спешит расходиться, все разбиваются на компании по интересам. Алиса сидит на диване с Амандой, листает альбомы. Подхожу, сажусь рядом.       — Смотри, — показывает мне фотографии Марка с семьёй, зачитывает: — «Мы являемся семейным бизнесом уже более сорока лет, и это семейное чувство распространяется и на наших гостей. Более половины наших клиентов возвращаются, многие из них приезжают несколько раз в течение десятилетий и приводят с собой новое поколение рыбаков». — Поднимает на меня глаза: — Мы же приедем сюда ещё?       — Обязательно! А когда дети подрастут, то и с ними приедем.       Рич тянет меня за стол: «Пошли выпьем».       Снова втроём садимся за дальний край, чтобы никому не мешать, разливаем по стопкам. Дик продолжает прерванный ужином рассказ, как шесть лет служил медиком в армии в Ираке и Афганистане.       Нас перебивают — Сэнди и Аманда хотят с нами сфотографироваться. Пэм делает миллион снимков. Под конец Сэнди прогоняет остальных, командует мне: «Теперь только ты!», после чего они с дочерью встают по бокам, одна целует в одну щёку, вторая в другую. Пэм снимает.       — Ну вот, — смеюсь, — теперь мне не выиграть президентские выборы. Потому что в далёкой Америке есть компрометирующие снимки. — Ржём.       Сзади обнимают за плечи, шепчут в ухо: «Я пойду в домик. Очень устала. И голова болит». Оборачиваюсь, у Алисы и вправду больной вид.       — Я с тобой пойду.       — Зачем? Я полежу немного, выпью таблетку от головы. Если пройдёт, я вернусь.       — Я провожу.       — Ты думаешь, я заблужусь? — Улыбается. Но как-то невесело.       Киваю неуверенно. Потому что не уверен. Кто-то тянет за рукав.       — А вот ещё был случай… — Рич красный, потный, рубашка расстёгнута, на груди видна татуировка. Язык у него уже заплетается.       Взгляд отвожу всего на миг. Алисы нет. Делаю шаг к выходу — она стоит с Питером у открытой двери, они шепчутся. Дверь за ней захлопывается. Питер подходит к раковине, наливает себе воды, пьёт. А потом с беззаботным видом тоже выходит на улицу. Чувство такое, словно меня с размаху пнули в живот.       Хочу бежать за Алисой. Не хочу знать, если она не одна. Теряю ощущение времени. Всё же делаю шаг к двери. Кто-то снова тянет за рукав. Ну что сегодня за день?       — Отпусти её. — Шёпот Сэнди жаркий. Как и объятия. — Знаешь же про принцип ПО? Поймал ценный трофей, потешил своё самолюбие… Отпусти! — Шелестит смехом.       Она права. Я намного старше Алисы, а «молодое тянется к молодому…», «когда-нибудь это бы случилось…», «поймал ценный трофей?.. Отпусти!»… «Мы же приедем сюда ещё?»       Отдираю от себя цепкие пальцы Сэнди, отодвигаю её:       — Не отпущу. Я браконьер. — И иду в нашу с Алисой избушку. К Алисе.       По дороге хмель выветривается вместе с уверенностью. А что, если она не одна? А что, если её там нет? Что делать и, самое главное, как жить дальше?       В окне нет света, и я, как последнее ссыкло, несколько секунд стою на пороге, боясь толкнуть дверь. Толкаю. Зажигаю свет. Алиса лежит на кровати, свернулась калачиком. Оборачивается — зарёванная, глаза опухшие. Кидаюсь вперёд:       — Что случилось, любовь моя?       — Я хлеб? — Всхлипывает.       — Чего? — Чувствую, что туплю, но не могу сообразить где.       — Сэнди так сказала. Я слышала. Она сказала, что жена — это хлеб, а мужчинам иногда хочется булочку. Ты смеялся. Ты ей не возразил. Значит, ты тоже так думаешь?       — Да. — Киваю, изо всех сил удерживая себя, чтобы не схватить Алису в объятия. У неё начинают дрожать губы, я улыбаюсь. Нежность захлёстывает, накрывает с головой. — Так думают многие мужчины. Но я вытянул джек-пот — женился на пироженке. И какой мне смысл давиться булками?       Алиса улыбается. Вот теперь хватаю. Обнимаю. Шепчу: «Мы приедем сюда ещё раз. С нашими детьми. Привезём Марку новое поколение рыбаков».