Кляни меня

      Плети. Арапники. Стеки. Хлысты. Розги. Ремни. Набор садиста, набор мазохиста. Это всего лишь малая часть всех забав и фантазий, которые находятся у тебя в голове. В какую позу ты захочешь встать, чтобы отлупить меня, как следует? Какую одежду наденешь на себя и во что заставишь нарядиться меня? К чему — козлам или кресту — ты привяжешь меня в этот раз?       Хозяин положения здесь исключительно ты, а я — твой подчинённый, обязующийся выполнять все твои прихоти и доставлять тебе удовольствие.       Сегодня днём тебе захотелось поиграть в настолку, но, развернув игровое поле, расставив все фишки и сделав ход, тебе всё надоедает. Фишки летят в стену напротив, а мятая карта падает на пол. Я сижу, опустив глаза, и кручу в руках свою фигурку. Не знаю, что сделать первым — поднять разбросанные предметы или подойти и успокоить тебя. Наконец, выбираю второй вариант. Очень рискованно для меня, потому что даже ты сам не знаешь, какую выходку можешь сотворить в мою сторону. Сажусь рядом и сразу же получаю пощёчину. Поворачиваю голову, чтобы получить вторую.       — Почему ты ещё здесь?! Кто это будет убирать? Я спрашиваю, кто это будет убирать?!       Незамедлительно встаю и иду наводить порядок. Собрав все вещи в коробку, приношу её тебе. Хватаешь подношение и поднимаешь крышку.       — Эта карта испорчена. Ты видишь, что она мятая? — киваю в ответ. — Если ты видишь, что она мятая, то какого чёрта кладёшь её обратно в коробку?! На ней теперь невозможно играть!       Всё содержимое вновь оказывается на полу. Сгибаюсь, чтобы вновь собрать всё обратно. Вожусь около твоих ног. Специально мешаешь мне складывать фигурки, то наступая на них, то на мои пальцы. Смеёшься, потому что для тебя это очень весёлое занятие. Тычешь ступнёй в мой бок, поэтому приходится опереться на руки и ждать, пока ты перестанешь дурачиться, а я так не хочу, чтобы ты заканчивал.       Делай со мной всё, что захочешь: пинай, кромсай, кричи, оставляй без еды, заставляй ползать за собой на коленках. Ты можешь делать это со мной, потому что я принадлежу только тебе, и я с радостью приму все твои капризы, которые так сильно возбуждают и тебя, и меня. Я готов на всё, лишь бы ты сиял от счастья.       — Всё, ты меня достал, — пинаешь, — пошёл отсюда.       Задеваю угол стола виском, но тебе это безразлично. Лицо исказилось от боли, но я сразу же убегаю, забыв про неё, когда слышу дерзкие слова. Через минуту до слуха доносится зов:       — Клеменс! Иди сюда.       Выглядываю из-за угла. Жестом подзываешь меня ближе. Сажусь к тебе на колени, уже предвкушая твои вопросы.       — Где болит, детка? Сильно ударился?       Заботливо осматриваешь лицо, вроде никаких ушибов.       — Всё в порядке.       — Уверен? — киваю. — Извини меня, я погорячился.       Обычная ситуация в нашем доме. Всё начинается с криков и заканчивается примирением, но всё равно я обязан компенсировать твоё плохое настроение, поэтому с наступлением ночи мы идём играть. Целуешь мои губы и подталкиваешь вперёд. Пора начинать.       Я не знаю, чего от тебя ожидать. Ты грубый, ты нежный — абсолютно любой, — и каким будешь сегодня решаешь только ты, а я не имею права голоса, я знаю своё место. Раздеваюсь и встаю на холодный пол. Чувствую на себе изучающий взгляд, по коже пробирает мороз. От тебя нигде не спрятаться, найдёшь, вытащишь из-под земли, заставишь подчиняться. Ничего такого, к чему бы я не привык, но почему-то меня не покидает чувство тревоги.       — Доверяешь мне? — голос из-за спины.       — Да.       Я доверяю тебе, я знаю, что после всех ссор, ты обязательно позаботишься обо мне, сделаешь всё, как я скажу, достанешь звезду с неба, лишь бы со мной было всё в порядке. Но также я люблю и другую твою сторону.       Я люблю твою авторитарность. Сначала я думал, что тебе нужна безвольная зверушка, которая будет исполнять желания, не смея пикнуть в твою сторону, но это не так. Я исполняю твои желания и это моя прихоть. Если бы не хотел этого делать, то ушёл. Осознание того, что ты практически беспомощный без меня, неимоверно радует. Я так нужен тебе.       Кто будет валяться у твоих ног, гладить и целовать их, когда ты придёшь домой, весь уставший от мирских забот? Вымотанный за день, пройдёшь в комнату, сядешь на диван, попытаешься расслабиться и не сможешь этого сделать без своего помощника. Раньше ты громко звал меня, раздражённо указывал на мои неправильные действия, а теперь не делаешь этого, потому что знаешь, что я и так прибегу к тебе, лишь услышу звук открывающейся двери, и сделаю всё так, как надо. Покорно сяду около твоих ног, сниму с них обувь и носки, если, конечно, ты не сделал этого до моего прихода, поглажу напряжённые ступни, сделаю массаж так, как умею, и поцелую каждый палец. Иногда ты пинаешь меня, тратя свою последнюю энергию, но это случается редко. Приятное ощущение неги туманит твой разум, и тогда ты ласково зовёшь меня по имени. Я сажусь на диван, и на мои бёдра опускается твоя голова. Вытянув ноги, ты засыпаешь, а мне остаётся только смотреть на тебя и проводить руками по волосам. Ты можешь проспать так до следующего дня и тебя не будет волновать, затекут ли мои ноги, устанет ли моя рука гладить тебя. Без разницы. Я просто должен делать это. Всю ночь. А потом ты просто встанешь и уйдёшь заниматься своими делами, а я просижу так ещё минут тридцать, не в силах подняться на онемевшие конечности.       Кто будет наводить порядок в доме, когда плохое настроение заставляет тебя сбрасывать все вещи с полок и вырывать страницы из книг? Мне приходится следовать за тобой по пятам и подбирать разбросанное, параллельно выслушивая крики в свою сторону. Твоё любимое развлечение — кидать вещь на пол и ждать, когда я поставлю её на место. Всё это повторяется многократно, пока я не скажу «‎хватит» и не получу пощёчину за такую выходку. Страшнее всего, когда ты бьёшь посуду, потому что вся ответственность за то, чтобы ты случайно не поранился об осколки, лежит на мне. Если такое случится со мной, то ты и глазом не моргнёшь, напротив, сильнее надавишь на место пореза и отчитаешь, какой я идиот, специально напрашивающийся, чтобы меня пригрели. Зачем мне напрашиваться? Я и так знаю, что через несколько минут ты будешь аккуратно обрабатывать рану и так же бережно обматывать бинтом или заклеивать пластырем по собственной инициативе, потому что дорожишь мной не меньше, чем я тобой.       Конечно, всё-таки может показаться, что я ненавижу тебя и твой ужасный характер, но это совершенно не так. Я беспокоюсь за тебя каждый раз, когда ты не в настроении. Боюсь сказать лишнее слово или сделать неправильное движение, чтобы не выводить тебя ещё больше. Молча выношу все издёвки, ведь, когда ты бьёшь меня или кричишь, тебе намного легче. А если ты чувствуешь себя хорошо, то я чувствую себя ещё лучше.       На шее застёгивается ошейник — клеймо раба. Дышать тяжело — ты тянешь его назад и смеёшься. Закашливаюсь, хватаюсь за шею.       — Правильный ответ.       Ведёшь меня в центр комнаты, откуда с потолка свисают цепи, крепишь мои руки к ним и растворяешься во тьме. Тишина. Не знаю, что сейчас будет, с чем захочешь поиграть первым делом. Вопрос сразу же отпадает, когда по спине приходится резкий и быстрый удар с характерным звуком. Это был кнут. Ты даже не разогрел меня, сразу начал хлестать, не жалея сил. Непредсказуемый. Всего пара ударов, а спина уже горит, будто её ошпарили кипятком. Вздрагиваю при каждом касании. Кнут — опасная вещь, при желании с одного удара можно рассечь всю спину. Ты же не собираешься этого делать?..       Десять. Ровно десять раз кожаная хлопушка оставила жгучие следы на моей спине. Сжимаю кулаки, готовлюсь к следующим болючим ударам, но их не последовало. Вместо этого ты встаёшь напротив меня, а в руках уже держишь два флогера. Крутишь их, разминаешься, а меня так и не разогрел. Словно услышав моё недовольство, подходишь ближе и пару раз легонько шлёпаешь. Опять отходишь и внимательно смотришь. Тебе идёт эта чёрная майка, ты такой горячий в ней.       Кожаные хвосты касаются моей груди, живота, задевают ляжки, обнимают с двух сторон мои бока, от шлепков по спине немного неприятно, поэтому с губ срываются первые стенания. Круговыми движениями от себя вертишь флогеры и царапаешь мне кожу. Приятно. Мною овладевает лёгкое возбуждение. А ещё почему-то хочется смеяться.       Ты очень сосредоточен, смотришь точно на те места, куда рассчитываешь ударить, иногда бросаешь взгляд на меня, проверяя моё состояние. Корчу тебе рожицу и показываю язык, ты, явно недоумевая, останавливаешься и подходишь вплотную, глядишь на меня сверху вниз, не опуская головы, а только взгляд, вскидываешь брови. Встаю на носочки и, всё также пребывая в вёселом настроении, целую в губы, отвечаешь, и я почти уверен, нет, точно уверен, что ты тоже усмехнулся. Отстраняешься буквально на два миллиметра, гладишь мне щёку большим пальцем и всматриваешься в мои глаза. Ты так близко. Очень близко. Сейчас передо мной белый и пушистый Маттиас — тот, который всегда заботится обо мне и который всегда улыбается, если видит, как я прекрасно себя чувствую, находясь рядом с ним. Как резко ты сейчас поменялся со своим альтер эго. Я знаю, ты всё ждёшь, когда я заплачу. Мой плач — твоя слабость.       Нравится ли мне твоя жестокость? Раньше мне было больно и я кричал от этого, сейчас мне больно и я кричу от удовольствия. Вижу, как ты улыбаешься, когда я, получив ещё один удар по багровой коже, не выдерживаю и начинаю рыдать. Не из-за боли, а ради тебя. Ты такой довольный из-за того, что довёл меня до слёз.       Ты приучил меня к своим жёстким прикосновениям, я не могу без них обходиться. Могу рвано выдохнуть, даже если отвесишь мне подзатыльник. Мне бы приходилось отлынивать от своих обязанностей, чтобы получить желаемую дозу оскорблений в свой адрес, но мне не нужно этого делать, поскольку я знаю, что ты можешь грубо дать мне по заднице без весомой причины, просто потому, что тебе захотелось этого. И всё всегда заканчивается слезами.       Ты ясно дал понять, что хочешь видеть меня только зарёванным. Самоутверждаешься в своей садисткой наклонности, ощущаешь свою власть и правоту. Ты любишь мои заплаканные глаза. Они очень красивые, когда они красные, голубые, мокрые. Тогда и влажные ресницы кажутся длиннее и выразительнее. Пока я плачу, ты доходишь до собственного пика.       Не люблю лить слёзы, но если ты приходишь в дикий восторг от этого зрелища, то я буду делать это для тебя. Делаю каждый раз. Даже в таких ситуациях, когда это, казалось бы, не подразумевается. Например, мы просыпаемся вместе, и тебе просто хочется увидеть, как я плачу. Я не научился ронять слёзы по твоему приказу и, думаю, вряд ли когда-нибудь научусь, потому что это сложно, поэтому ты либо ущипнёшь за бок, либо укусишь куда-то за плечо так, что потом остаётся след, которому я очень рад, потому что это твоих рук и губ дело. Я не чувствую боли — мне весело и приятно от этих ощущений. Я не плачу — плачет моё тело, это ответная реакция на стресс, и так как он не слишком большой, то дальше слёзы приходится давить из себя, но это того стоит. Ты берёшь моё лицо в руки, долго вглядываешься в мои глаза, потом касаешься кончиком носа мокрой щеки, пару раз трёшься о неё и, наконец, целуешь влажные следы. Прижимаешься щекой к щеке, слушаешь мои всхлипы и снова засыпаешь. Для тебя это лучшая колыбельная.       И вот ты стоишь передо мной, и я не могу отказать тебе в просьбе. Закрываю глаза, и по щеке катится слеза. Единственная. Извини, на большее я пока не способен, но сейчас тебе достаточно и этого. Просто сцеловываешь её и, как тебе кажется, незаметно улыбаешься.       Отходишь. Решительно бьёшь меня по ягодицам флогером, даже очень решительно. От неожиданности отшатываюсь в сторону и громко кричу. Ещё шлепок. Такой же грубый. Всё, ты завёлся. Теперь берёшь кнут и вновь хлестаешь по спине. Специально или нет, но удар получился режущим, мне кажется, ты таки рассёк мне спину. Невероятное, неприятное ощущение. Вокруг бёдер вертится длинный кожаный хвост. Следующий замах, и он оплетает низ живота, а хлопушка на конце врезается мне в ляжки. Красивый звук удара о кожу. Кнут продолжает обвивать мои ноги, оставляя на них красные полосы, хлопушка бьёт меня по бёдрам, заставляя вздрагивать при каждом касании. Пару раз сечёшь спину, и я выгибаюсь в ответ.       Передышка пять минут. Ты принёс с собой бутылку с водой и сейчас демонстративно пьёшь из неё. Надо же, я совсем не заметил, как у меня появилась жажда. Судорожно облизываю губы. Погладив меня по голове, подносишь горлышко к моим губам, тянусь вперёд, и ты тут же убираешь его. Дразнишь. Может, жалобный взгляд на тебя подействует? Прижимаешь бутылку и насильно вливаешь мне воду в рот, отчего я закашливаюсь, захлёбываюсь. Всё потекло вниз по шее, на живот, ноги. Бьёшь меня по щекам из-за того, что я забрызгал тебе одежду. Остатки воды выливаешь мне на ягодицы, отбрасываешь бутылку в сторону, и, приобняв меня одной рукой поперёк живота, другой шлёпаешь по мокрому месту. Наконец-то.       Родные руки, я так люблю твои руки. Таю, когда гладишь меня ими, а если лупишь, то прошу делать это без поблажек, потому что невероятно завожусь от этого. В твоих руках столько силы и вся она достаётся только мне в виде покраснений на коже, а иногда синяков. Твои ладони тоже краснеют и болят от длительных ударов, поэтому я осторожно провожу по ним пальцами, снимая напряжение, случайно надавлю и получу неприятный щелчок по носу, от которого засмеюсь и получу за это ещё один.       На влажной коже ощущения острее, ярче. Сразу начинаешь жёстко, трясусь при каждом ударе. Через каждые десять шлепков приятно погладишь зад, опалишь горячим дыханием ухо, прикусывая его, мне остаётся только томно стонать от такой ласки. Ещё десять прилипающих ударов, сколько их было всего? Сорок? Пятьдесят? Сто? Как ты терпишь мои крики? Они такие громкие, у самого голова трещит, а ты лишь сильнее сжимаешь мой бок рукой, когда слышишь их, наслаждаешься ими. Постоянно загибаю пальцы на ногах — они так ноют, не могу больше стоять, но и повиснуть тоже не могу. Ягодицы пылают, уже ничего не чувствую. В глазах блестят слёзы.       Новый подход. Возвращаешься к уже знакомым плетям. Непрерывно сечёшь спину обеими руками. Невыносимо. Боль, желание, неукротимый пыл — всё слилось воедино. Стон, глубокий, протяжный, переходящий в ликующий крик. По рёбрам прошлись твои пальцы, щекочешь всё тело. Дёргаю руками, раздаётся лязг цепей. Истерически смеюсь от происходящего, и ты пытаешься привести меня в порядок шлепками по заднице, но от этого я распаляюсь ещё сильнее.       В комнате всё смешалось: запахи, шлепки, стоны, жар. По лбу стекают капли пота, кожа стала липкой, и она вся горит. Хорошо, мне так хорошо. Когда ты потянул меня за ошейник, я стал задыхаться от радости. Виски стучат, из глаз готовы посыпаться искры.       Невозможно описать, что я сейчас чувствую. Как будто всё тело перешло в возбуждённо-радостное состояние. По ощущениям это чем-то схоже с утренними потягиваниями после хорошего сна — тот момент, когда мышцы растянулись до своего предела, и по телу пробегает приятное напряжение. Только в моём случае этот момент длится намного дольше. Слабо ощущаю шлепки, да и вообще слабо ориентируюсь в пространстве, где-то на заднем плане чувствую гипнотический ритм, с которым ты бьёшь меня. Перед глазами темно, всё расплылось. Не отдаю себе отчёта, сколько раз я блаженно простонал. В голове пусто, думать ни о чём не хочется, хотя, нет, буду думать о тебе. У тебя очень хорошо получается вгонять меня в это состояние эйфории. Я так благодарен тебе за это, я благодарен тебе за всё.       А что ещё ты делаешь для меня? Мне нравится твоя непредсказуемость, которую, к сожалению, я уже разгадал: сначала ты пристыжаешь меня, а потом извиняешься за своё поведение. Ты будто вспоминаешь, что я тоже являюсь живым человеком, и начинаешь зализывать на мне все раны: физические — от побоев и душевные — от оскорблений. На самом деле, ты всегда помнишь, что я — «‎живой» и что на тебе лежит ответственность за меня, просто ты склонен к такой демонстрации власти, поэтому даже в обычной жизни не упускаешь шанса отыграться на мне.       Если я чувствую себя неважно, ты целыми днями можешь сидеть неподалёку и через каждый час спрашивать, улучшилось ли моё состояние. Конечно, улучшилось, ведь ты находишься рядом.       Ты даришь мне подарки, одним из самых любимых был ошейник. Я надеваю его и называю себя твоим рабом, потому что хочу всецело принадлежать только тебе, хочу выполнять только твои указания, хочу, чтобы ты знал, что люблю только тебя. Прошу, чтобы следующий ошейник был с твоим вышитым именем на нём, и получаю подарок уже на следующее утро. На ощупь он мягкий, как будто сделан из ткани, — могу не снимать его перед сном — приятного белого цвета, украшен такими же белыми не слишком вычурными кружевами по краям, а в самом центре золотой нитью вышито твоё имя. Буквы маленькие — что-то ты поскромничал, но всё равно выглядит очень красиво. Не снимаю его даже тогда, когда идём на улицу. Мне плевать на окружающих — пусть весь мир знает, что я принадлежу человеку с красивым именем Маттиас.       Слышу звук кнута. Я даже не заметил этого. Всё бьёшь меня. Помаленьку прихожу в реальность. Опять тишина. Опять стоишь передо мной и рассматриваешь свою работу. Я достаточно красив для тебя сейчас? Исполосованные ноги, грудь, живот, спина. Чёрт, так ноет спина, даже больно двигать мышцами, не могу разогнуться. Наверное, ты очень доволен собой. Весь вспотел от процесса.       Снимаешь майку, кидаешь в сторону — остаёшься только в штанах и сапогах. Расстёгиваешь мои оковы и сразу же прижимаешься ко мне голым торсом или, вернее будет сказать, что это ты прижимаешь меня к себе. Липкая влага, жар, исходящий от тел. Чувствую, как твоё сердце бьётся о рёбра, точно сломает их скоро. Жадно вдыхаешь мой запах и, пока я оставляю пламенные следы на твоей шее, ты словно под действием дурмана, запутав пальцы в моих волосах, тянешь их назад и начинаешь душить меня поцелуями. Ненавистный ошейник только мешается, пытаешься расстегнуть его непослушными пальцами, но ничего не выходит. Я помогаю тебе справиться с этой задачей, и когда аксессуар падает на пол, вокруг шеи замыкается другой — твои руки. Терзаешь мои губы, давишь на мою шею. Наигравшись с ней, переходишь на спину, царапаешь, впиваешься ногтями, рвёшь. Адская боль. После ударов кнутом я уверен на спине остались раны. Ты целенаправленно иссекал мне кожу. Очень старательно, но в то же время безболезненно для меня, поскольку когда я нахожусь в трансе, то ничего не ощущаю извне. Она красная, раздражённая до предела — самое то, чтобы сейчас содрать с меня эту кровоточащую шкуру. Клятый садист. Ты точно убьёшь меня сегодня. Ногти, как ножи, вонзаются прямо в рассечённую рану. Толкаю тебя в грудь и истошно кричу:       — Мне больно!!!       Плачу навзрыд. Мне страшно, больно, боязно. Как раз то, что тебе нужно. Питаешься моим страхом перед тобой. Расцарапав всю спину и искусав мне всё плечо, ты останавливаешься и, обняв меня за щёки и прислонившись ко лбу, невнятно шепчешь:       — Извини, извини… Ты плачешь, Клеменс, пла...       Фраза обрывается, ты зажмуриваешь глаза, хочешь что-то сказать, но вместо этого стонешь, утыкаешься лицом мне в шею, налегаешь на меня всем весом, раз толкаешься бёдрами вперёд — я чуть не теряю равновесие — и твоя хватка ослабевает. Облегчённо вздыхаешь. Когда я всхлипываю, ты вспоминаешь, что я лью драгоценные для тебя слёзы. Целуешь мне губы, лижешь мои щёки. Со стороны, наверное, это выглядит забавно. Можно провести аналогию с собакой, которая очень рада видеть своего хозяина и теперь облизывает ему всё лицо.       Постой так со мной ещё несколько минут, и я окончательно успокоюсь. Погладь меня по бокам, и я перестану трястись. Поцелуй меня в губы, чтобы я перестал плакать.       Всё, я устал. Я исполнил твои желания, а теперь, пожалуйста, позаботься обо мне. Мне до сих пор очень больно, но это неважно, потому что сейчас ты улыбаешься, и, наверное, это самая прекрасная вещь в мире. Успеваю прижаться к тебе мокрой щекой, а дальше мои ноги подкашиваются, и я теряю сознание.       Через пару часов я очнусь на мягкой кровати под крылом своего любимого властителя. На моей шее будет застёгнут ошейник и, пока я буду смотреть в твои глаза, ты будешь обводить пальцем золотые буквы, вышитые на нём, и не верить, что я принадлежу только тебе одному.