Keep calm

      Отчаяние… Раньше я и не знал про это слово. Не догадывался, не думал о нем. Ведь зачем? Зачем мне думать о таких вещах, будучи юным, подверженным гормонам и окрыленным влюбленностью парнишкой? Это странное, сжимающее душу в тиски чувство не преследовало меня ранее. Не ранило и не рвало меня изнутри.       Я был просто беспечным подростком, влюбленным в лучшего и, к сожалению, почти единственного друга. Технически, по интернету друзья у меня были, но обнимать, зарываясь носом в одежду и долго-долго плача в плечо, пока он шептал мне что-то успокаивающее и гладил по голове, я мог только Антона. И не то чтобы я жаловался. Даже наоборот: мне хватало одного этого парня, потребность в общении с более широким кругом лиц сама по себе пропала, ведь у меня был друг, с которым я мог болтать часами несмотря на его неразговорчивость, друг, которого я мог шутливо целовать в руку или щеки и млеть, когда он делал это в ответ. У меня просто был прекрасный друг, и от осознания этого счастье заполняло все мое естество.       Я всегда искренне восхищался своим лучшим другом — Антоном Зимником. Красивый, добрый, всегда готовый прийти ко мне на помощь. Думал, что в нем нет недостатков, и придерживался этого же мнения еще много, много лет.       Тогда от страха пальцы не сводило судорогой, стоило ему только замаячить на горизонте. Тогда я боялся всего на свете, но не своего приятеля и защитника. Тогда я, по правде говоря, был безудержно влюблен в Антона.       И именно это было моей самой ужасной ошибкой.       Я знал о нем все, — по крайней мере то, что он позволял о себе знать, — и он читал меня, как раскрытую книгу. Еще с тринадцати лет мне казалось, что на земле нет человека идеальнее, чем он. А в пятнадцать я понял, что уже давно не видел в нем просто друга. Понял, что все мои мысли сводились к нему одному, что я не представлял свою жизнь без него. И мне хватало лишь одного его взгляда, от которого я млел, краснел и глупо улыбался.       Мне было шестнадцать, и я был влюблен.       Сейчас же я понимаю, насколько я был глуп.       — Ты знаешь… мне надоело притворяться. Надоело строить из себя хер знает кого и ржать над педиками, когда я сам таковым являюсь… — я успел проклясть себя уже тысячу раз. Ну вот зачем я здесь распинаюсь? Зачем позорюсь и признаюсь ему в любви? Ведь наша дружба могла прямо сейчас распасться на мелкие кусочки. Я мог разрушить все к чертям. Разрушить то, что мы усиленно строили долгие годы.       Смелости посмотреть ему в глаза я нашел в себе едва-едва. Но одного взгляда хватило, чтобы понять — мне откажут. Я все испортил. Совершил самый глупый поступок, на который только был способен. И сейчас, когда он растерянно-удивленно смотрел на меня, как будто призрака увидел, я ненавидел себя больше, чем когда-либо. Потому что я все разрушил. Потому что моя глупая влюбленность подтолкнула меня на такие идиотские действия. Потому что я — ненормальный, и ориентация моя неправильная.       Я ненавидел себя настолько, что хотел умереть.       Сжимая в руках старый, потрепанный шарф, который уже давно выцвел и вместо привычного черного был серым, я смотрю в окно. Моя голова болит, я не могу уснуть. А ведь завтра с утра на работу. Уже давно работа стала для меня и спасением, и ужасом в одном. Это глоток свободы, свежего воздуха, но вместе с этим если я только попробую говорить с кем-то больше, чем по делу, то уже не увижу его никогда. Я знаю, что с ним станет. Знаю и предпочел бы и дальше жить в сладком неведении, как бы эгоистично это ни звучало.       — Я… Жень… — от его голоса мне хотелось плакать. Я не хотел ничего слышать, ведь знал — мои чувства не встретят взаимности. Не надо быть Шерлоком, чтобы догадаться об этом.       — Не надо, Тох. Мне… я порядком задержался. Пожалуй… — я все же не смог сдержать эмоций. Не смог сдержать рвущийся наружу всхлип. Слабак, как же я слаб.       Я ненавидел себя все больше с каждой секундой. И эта ненависть на пару с болью, от которой я практически терял рассудок, грызла меня изнутри.       Антон постоянно запрещал мне идти в подвал. Он говорил, что там пауки, а зная меня с моей фобией, я могу со страху упасть с лестницы, пока спускаюсь, и сломать себе что-то. Я никогда не возражал. До тех пор, пока ему не пришлось уехать, а мне понадобилось туда заглянуть.       — Подожди, стой, ты… так, успокойся, — как же я был удивлен, когда вместо того, чтобы презрительно смотреть и гнать к черту, Антон просто обнял меня. Вот просто обнял, так, без лишних слов. Я чувствовал его недоумение, но сам от этих действий был растерян не меньше. Где посылания к черту? Где презрение? Где отвращение ко мне, такому мерзкому и противному?       От всех этих вопросов моя голова кружилась и болела. Мне не хватало сил ни на что, кроме как беспомощно, надрывно заплакать. И это был первый раз, когда я был настолько потерян и не понимал ни себя, ни его.       — Ну все-все… тише, Жень. Тише, не плачь. Все хорошо, я не злюсь, — мне все происходящее казалось таким неправильным, таким сюрреалистичным и удивительным. И, если честно, то, что Антон не оттолкнул меня, попросту заставляло мое сердце трепетать от влюбленности, которая крепчала во мне с каждым мгновением.       В какой-то момент я решился на крайние меры. Наверно, это перебор, но мне было плевать.       Мои руки все еще начинают дрожать, когда я даже думаю об этом подвале. А мимо проходить и вовсе не осмеливаюсь без Тохи рядом. Он воспринимает это спокойно, говорит, что он здесь, со мной, и не даст ни одному пауку добраться до меня, но по-прежнему запрещает туда заглядывать.       Его забота теперь воспринимается мной как нечто ужасающее. И мне хочется рыдать от своего же бессилия. Я боюсь этого дома, я боюсь собственного мужа*, я боюсь всего, что хоть как-то связано с Антоном Зимником.       Хватаясь тонкими пальцами за шею Антона, я настойчиво потянул его вниз, неумело, но напористо впившись в губы Зимника поцелуем. В силу моей неопытности это было не больше, чем соприкосновение губ, мои зубы едва ли не стукнулись с его зубами. Жмурясь, я просто продолжал сминать его губы своими, ведь не имел и малейшего понятия, что делать дальше. Я знаю, я придурок, знаю, что наверняка поспешил, но я ведь так давно мечтал это сделать. Так давно представлял, каково это — целоваться с ним.       Однако Зимнику удалось удивить меня больше, когда он ответил на мой поцелуй. Когда перехватил инициативу и, приобняв, начал мягко вести. От этих ощущений моя голова шла кругом, и я мог лишь на короткие мгновения отстраняться, судорожно глотая воздух, а после вновь припадать к его губам и целовать, целовать, целовать.       Меня перекашивает от воспоминаний. И я понимаю, как же я был слеп. За своей влюбленностью я не видел ничего: ни странного поведения Антона, ни его бесконечную ревность. Я не обращал внимания на то, как он мрачнел, когда я вел с кем-то даже исключительно дружескую беседу. Я не думал о том, как мои друзья резко куда-то уезжали или переставали мне писать. Даже когда мой коллега по работе пропал без вести, я не обратил на это внимания. Да и, знаете, вряд ли кто-то другой обратил бы.       Я так хочу и дальше жить, не зная правды. Так хочу не вздрагивать от страха, когда он обнимает меня и целует в шею. Мне надоело ночами беззвучно плакать, а на утро бороться с желанием оттолкнуть его от себя, когда Антон меня целует.       Его поцелуи с недавних пор для меня хуже, чем змеиный яд. А может, это я сошел с ума?       Зимник, положив ладонь мне на щеку, мягко отстранился. Мое сердце быстро стучало, лицо раскраснелось, а дыхание было сбившимся. Я просто смотрел на него и не мог поверить, что это происходит со мной. Что сам Антон, парень, которого я представлял в своих мечтах, которого я любил так сильно, целовал меня. Как на это реагировать? Я не имел ни малейшего понятия.       — Т… Тошик… — невольно всхлипнув, я разглядывал его неверящим взглядом, смотрел в пленившие меня голубые глаза и хотел плакать. Только уже от счастья.       — Тихо… ну чего ты плачешь, малой? Не надо. Слезы не идут твоему лицу, — мне бы хотелось перестать плакать, тем более, когда об этом просит он, Тошик, парень, забравший мое сердце. Но как? Я был так счастлив, что не мог справиться со своими эмоциями.       Кажется, это и есть самый прекрасный момент в моей жизни.       С того самого момента, как я вернулся домой, я даже не смотрел в сторону телефона. Я знаю: он разрывается от сообщений, как и знаю, от кого они. Однако отвечать на них было выше моих сил. Беззвучный режим во многом спасал. Завтра скажу, что при возвращении был усталым и сразу завалился спать.       Пожалуй, за эти несколько лет я наконец-то научился врать.       Все же было так прекрасно. Сейчас я не понимал, что творится со мной и почему моя жизнь резко покатилась по пизде. Я так и не смог уловить ту грань, переступив через которую Антон стал вот таким. Жестоким, лживым и безумным.       Наверно, это из-за того, что между мной и Антоном все было слишком хорошо. Мы никогда не надоедали друг-другу, понимали с полуслова, почти не ссорились, да и те мелкие стычки уже через десять минут забывались, ну, или заканчивались классическим примирением среднестатистических парочек. От подобных воспоминаний раньше у меня бы загорелись щеки. Сейчас же я не чувствую ничего. Ни смущения, ни стыда, ничего. Только непонимание.       Действительно. Все было слишком хорошо. И что могло пойти не так?       Однако подозревать я начал еще до того, как ослушался его и заглянул в подвал.       — И кто это? — лицо Антона оставалось невозмутимым, как и всегда, но я уже знал, что он злится. Голубые глаза словно потемнели от сдерживаемых негативных эмоций. Раньше меня бы это улыбнуло. Ревнует, как мило. Но сейчас было что-то не то. Мне казалось, что его эмоции являются перебором. Я всего лишь встретил знакомого, а он выглядит так, будто этот самый знакомый засосал меня на его глазах.       — Да так, друг, познакомились как-то в кафешке, — черт, никогда не чувствовал себя так херово, объясняясь перед собственным парнем. Хочется поскорее перевести тему, успокоить его.       Он сощурился, но, слава богу, промолчал. Странно. Я ожидал ворчание. Все же пронесло.       Не пронесло. Ни разу, блять, не пронесло.       Больше он мне не писал. Да и не видел я его более. Даже думать не хочу, что с ним.       Кинув быстрый взгляд на часы, я вздрагиваю и торопливо слезаю с подоконника. Скоро должен вернуться Антон. А я ведь «завалился спать сразу после работы». Я не могу попасться на лжи вот так. Потом вопросов не оберешься.       Дверца шкафа открывается с тихим скрипом, что заставляет меня поежиться от страха. Этот скрип так напоминает скрип двери чертового подвала. Когда я возомнил себя самым смелым и решил «да что мне сделают эти пауки?». Пауков там не было. Было кое-что гораздо хуже.       Какой же все же идиотский замок на какой-то подвальной двери. Отпирать пришлось целую вечность. Можно подумать, там хранится золото. И ключ спрятан так, что мама не горюй.       Есть. Наконец кусок железа перестал сдерживать эту глупую дверь. Отложив его в сторону, чтобы не потерять (надо же было замести следы моего маленького преступления), я толкнул дверь, которая со скрипом, тихим, но нагнетающим, отворилась, будто бросая мне вызов, приглашая войти. По спине пробежали мурашки.       — Ой, да что там такого, — вздохнув, я постарался воодушевить себя. В конце-то концов не тарантулы же там.       Ступеньки спускались вниз, в темноту помещения. Я боязливо нашарил на стене выключатель. Тут же казавшаяся небольшой комнатка осветилась. С высоты все было плохо видно, но я не стал идти за очками, ведь тогда бы растерял всю смелость и уже сюда не сунулся.       Сейчас я ненавижу себя за то, что не пошел за этими чертовыми очками.       Глубокий вдох, и я делаю первый шаг. Выдох — и второй. Ступенек примерно десять. Надо бы поскорее спуститься.       Обычный бетонный пол со всякими бурыми пятнами предстал моим глазам, невольно вызывая отвращение к прошлым обывателям. Заляпали здесь все черт знает чем. Боязливо оглядевшись, я сощурился. Впереди, метрах в двух появлялись очертания стола. А на нем…       От шока, пронзившего меня, я замер на предпоследней ступеньке. По спине тут же побежали мурашки, а пальцы свело судорогой. И лишь один вопрос тревожил меня сейчас: зачем Антону столько ножей?       От осознания, что даже сейчас все это оружие там, в подвале, я тихо всхлипнул. Я так боюсь здесь жить. Так боюсь, что когда-нибудь Антон узнает про то, что я пробрался туда. Что узнал про его страшный секрет. Я не представляю, на что он способен и что со мной сделает в подобном случае. Начнет оправдываться? Разозлится? Или… или вообще убьет?       Выдохнув, я медленно потянулся за одной из своих футболок в шкаф. Достав оттуда же пижамные штаны, я как можно более осторожно прикрыл дверь, чтобы она не издала ни звука. Кажется, у меня началась фобия на скрипы.       — Б… блять… — вытерев вспотевшие от волнения ладошки о свой свитер, я медленно сделал еще два шага. Наконец лестница была позади. Черт, я совсем ничего не понимаю.       Каждый шаг давался мне с трудом, ведь по мере приближения я замечал все больше деталей. Рядом стоял стул, в темном углу были толстые веревки. На столе ко всему прочему нашелся топорик, пила и даже молоток. Боюсь представить, зачем это все здесь. Но самое большое впечатление на мне произвела обычная школьная доска за столом. Она была обклеена всякими заметками, листочками и фотографиями. Вблизи стояла стопка тетрадей. На негнущихся ногах я направился к этой самой доске.       Сердце забилось чаще, когда я понял, что знаю каждого человека на этих фотографиях. Вот здесь мой одногруппник, торопливо уехавший в другой город ближе к сессии. А тут — коллега по работе, который уволился через неделю после того, как подружился со мной… Я помню, Антон его видел со мной. И… и он не понравился Тохе.       Совсем не понравился.       Рядом находились приписки. До одной я дотронулся и медленно начал читать, пытаясь разобрать почерк.       «Я не думаю, что мелкий знает, но этот тип явно к нему подкатывал. Этот сукин сын, зная, что Женя занят, делал попытки «поболтать» с ним. Одному только богу известно, каких трудов мне стоило не сорваться прямо там, на улице. Но больше этой собаке так не повезет. Я избавлюсь от него. Никто не смеет даже дотрагиваться до моего Женька»       Мои зрачки расширяются. Хочется верить, что это глупая шутка. Но я прочитал все, что было написано на каждом листочке. Осмотрел каждую фотографию. Сейчас, когда я понял, какого происхождения могли быть те бурые пятна на полу, к горлу подкатила тошнота.       Я надеялся, что хоть в тетрадях найдется отголосок адекватности. Надпись «ха, Жека, повелся». Но я пролистал каждую из них, старательно не дотрагиваясь до странных пятен. Ни намека на шутку. Каждая запись маниакальнее другой.       Я даже не заметил, в какой момент, сдерживая слезы, вскочил на ноги и выбежал из подвала так, будто за мной гонится кто-то с ножом. Не заметил, как торопливо запер дверь и вернул ключ на его законное место. В памяти остался лишь тот момент, когда я заперся в ванной и пробыл там несколько часов, беззвучно рыдая, пока, в конце-концов, не уснул прямо на холодном кафеле.       В ту ночь мне не снилось ничего.       Уже переодевшись, я шмыгнул под одеяло и сжался там, подрагивая от ужаса, который преследовал меня с того дня постоянно. Вовремя: уже через десять минут я услышал звук отпирающейся двери.       Антон вернулся.       — Женя!       Я затаил дыхание, усиленно делая вид, что сплю.       — Жень, ты дома? Почему ты мне не отвечал?       Слышу торопливые шаги в сторону спальни, от которых невольно ежусь.       — Ты… — когда дверь отворилась, я едва удержался от того, чтобы сжаться от страха, но, все же, пронесло. Теперь главное не выдать себя. — Ох… спишь… — теперь он уже говорил шепотом и медленно шел в мою сторону.       Мамочка, я так хочу зарыдать от страха…       — Совсем заработался, — вздохнув, он наклонился ко мне (одному богу известно, каких усилий мне стоило в этот момент не задрожать от ужаса и сохранить спокойный вид), теплые губы Антона коснулись моей щеки. — Спокойной ночи.       Вскоре его шаги стихли. Он покинул спальню. А после раздался тихий скрип подвальной двери. Скрывшись в непроглядной темноте, Антон закрыл за собой дверь. Наконец, я остался один на один со своими мыслями.       Меня зовут Евгений Вишневский. И я очень, очень хочу сбежать отсюда…

Помогите мне.