Отпусти меня.

В тишине ночных улиц Я все равно слышу твой голос. Я не помню, когда все это началось. Когда я совсем перестал уважать себя, став игрушкой в твоих руках. Мы познакомились на какой-то тупой вечеринке, где ты целовался со всеми подряд и вливал в себя алкоголь литрами. Мы встретились взглядом, и ты не сводил с меня глаз весь вечер. А потом ты просто пошел за мной в уборную и грубо прижал к стене, заставляя меня отсосать тебе, осыпая ударами мое лицо. Ты был пьян. Ты был накурен. Ты был не в себе. С этого дня моя жизнь окончательно пошла под откос. Была ли спокойной моя жизнь До тех пор, как я встретил тебя? Ты был везде и всюду. Ты мерещился мне, когда я напивался, пытаясь забыть о тебе. Я слышал твой голос, стоя в душе и пытаясь смыть с себя всю ту невидимую грязь, которую ты оставил своими прикосновениями. Порой, идя по улице, я резко оборачивался назад — мне казалось, что ты преследуешь меня, следишь все время за всем, что я делаю. Паранойя стала моим вечным спутником. В комнате абсолютно пустой, Позволь ощутить себя свободным. Попытка уйти обрывается раз за разом. Если бы ты мог, ты посадил бы меня в клетку, привязал бы меня к себе, пристегнул наручниками, связал бы мне руки. Сделал бы все, чтобы я был беспомощным перед тобой. Ты прижимал бы меня к стене каждый раз, когда захочешь трахнуть кого-то, ты можешь втрахивать меня неважно в какую поверхность… лишь бы тебе было хорошо. Я укрылся в тоннеле, где нет никого. Я скинул оковы, что были до того. — Ты только мой, только мой и больше ничей. В сопливых романтических фильмах приятно слышать эти слова. Но когда твое личное пространство начинают нагло нарушать, не спрашивая твоего разрешения, твоего мнения, это давит тебя. Тебя давят ревностью. Давят психологически, физически, не понимая, не боясь и не принимая твоей свободы. Свободы, родившись с которой, человек уже никогда не сможет жить в цепях. В комнате с видом на прекрасный город, С верой в чистую любовь, я снова один. Хватаешь за руки, не смущаясь удивленных глаз наблюдателей, затягиваешь за собой в подъезд и орёшь на всю катушку. — Где ты был всю неделю? С кем, блять, ты шлялся опять? — Я? Я всего лишь к родителям ездил! — Не смей мне, сука, врать. Слышишь, Аксель? Говори, с кем ты был? Мне хочется расхохотаться, я и правда начинаю хохотать, содрогаясь спазмами подступающей истерики. — Почему ты мучаешь меня, Максанс? Отпусти… просто отпусти меня! Повторяю, как заклинание, раз за разом, когда ты, наслаждаясь своим превосходством, своей физической силой, да и собственно тем, что просто сильнее, несёшь меня, как куклу, в свою квартиру. Я ломаю стекло руками, словно шоколад. И мне кажется, я так же сломал свое сердце. Ты боишься одиночества, которое читаешь в глазах, боишься скуки, боишься пустоты. Но больше всего — одиночества. Осознание, что я где — то там, не с тобой, разъедает подобно соляной кислоте. Ты готов вырвать даже мой мозг за то, что он изобрёл естественную и совершеннейшую защиту от тебя. Научился закрываться: не видеть, не слышать. Опускаю руки. Я не в силах что-то поменять. Это раньше я имел глупость вырываться, драться, орать. Пока не понял, что всё это раззадоривает тебя ещё сильнее. А сейчас я просто опускаю руки, закрываю глаза, и начинаю дышать через нос, медленно, глубоко, пытаясь успокоиться. Думаю о совершенно посторонних вещах, когда решив, что мне необходимо твоё тепло, ты хватаешь меня в охапку, не понимая, что просто… Давишь. Уничтожаешь день за днём. Я снова смотрел в эти зеленые глаза, Я снова понимал, что иду в никуда. Целуешь в разбитые губы, в глаза, в виски, упрашиваешь, умоляешь и держишь, как клещами, не отпуская ни на секунду, пока я не расслаблюсь и не позволю себе виновато уткнуться лбом в твоё плечо. Но однажды я убежал. Стоял напротив, пытаясь объяснить, что всё кончено, что не могу больше так, что достало всё, и это был последний раз, когда мы виделись. А потом ты тяжело задышал, стискивая зубы. Я смотрел в твои зрачки, в которых медленно начинала плескаться ярость. — Ты закончил? — спросил ты. До этого момента все было ненастоящим. До этого момента я не знал, что будет дальше. Ты сел рядом и взял меня за руку, двумя пальцами сжимая ладонь. От тебя исходил запах табака и алкоголя, а еще пахло классным парфюмом. Нос щекотал его аромат, такой специфичный, резкий, кружащий голову. Запах исходил от рубашки, шеи, волос. Не знаю, почему я так фиксировался на деталях, в той напряжённой тишине, которая наступила после твоих слов. Я хотел встать и уйти, но ты поймал за ремень, дёрнул обратно, встал, освобождая пространство в тот миг, как только я коснулся дивана. — Не могу больше это держать в себе, — тихо признался ты, сжимая губы. — Оставайся. — Макс… не надо. Я не знал, как подобрать слова. — Ты вообще, думаешь о том, что говоришь? — спросил я, начиная приходить в себя и понимать, что мир не рухнул, и из нас двоих спасать, похоже, надо не меня, а Макса. В этот день даже звезды сияли по другому. В этот день, когда нам стало не все равно. Ты больше не заикался о своих чувствах, ничем не напоминая о случившемся. Однажды я не выдержал и спросил «что это было, в тот вечер»? Ты посмотрел очень внимательно, своими зелеными пугающими глазами, и сказал медленно: — Ты будешь моим. Мне бы испугаться уже тогда, но ты совершенно спокойно добавил: — Сам придёшь. Я терпеливый, подожду, когда дозреешь. Кажется, после этих слов я испытал облегчение, подумав, что ты ничего не собираешься делать. Но в то же время, именно после этих слов, я заметил, что стал думать об этом. И сам не заметил, что провожу с тобой каждый божий день. Заваливаясь к тебе домой, зависая с самого утра до поздней ночи, а иногда оставаясь ночевать. Сидел со своими домашними работами, и ты нихрена не понимал в моих предметах, но усаживался решать со мной задачи, и тихонько перебирал струны гитары, подбирая мотив. Ты сочинял музыку и песни — свойство, которым имеют привычку болеть все подростки. Слушать твой голос можно было до бесконечности. Ты не обладал поэтическим даром, но умел вкладывать душу во всё, что делаешь, и это затрагивало, цепляя какие — то неведомые струны внутри. Но однажды я не выдержал всего. Однажды я просто сдался. Мы стояли на кухне, абсолютно голые, и страстно целовались, игнорируя закипевший на плите чайник. Руки свободно блуждают по обнаженной коже, царапая ее коротко остриженными ногтями. Ты опускаешь руки на мои ягодицы, а наши стояки соприкасаются, создавая трение. Мы набросились друг на друга, словно голодные хищники. Все чувства, которые одолевали нас изнутри, не выдержали напряжения и вырвались наружу. Прикосновения и объятия сводили с ума, дурманили, словно хорошее вино. С каждым разом хотелось все больше. Ты брал меня прямо на полу, вколачиваясь с неумолимой скоростью, и я кричал твое имя на всю квартиру — не удивлюсь, если нас слышали твои соседи. Твои губы касаются моих, и тело пронизывает резкая боль, разрывая напополам. Ты углубляешь поцелуй, руками прижимая меня к кровати, бедрами вдавливая в нее, чтобы я не вырвался из твоих объятий. А желание скинуть тебя с себя, вырвать из своего тела было очень велико. Не представлял, что это так больно. Ты замер во мне, твой член пульсировал внутри, я чувствовал это. Закрываю глаза, целую тебя, смиренно терплю боль и сам начинаю двигаться под твоим телом, расслабляясь все больше. Сильное давление пропадает, ты целуешь меня в ответ, ставишь руки по обе стороны от моей головы. Тебе уже тяжело сдерживаться, ты давно и сильно возбужден, но все же стараешься двигаться как можно медленнее, скуля сквозь стиснутые зубы, за что я тебе благодарен. Надежды рушились, как замки из песка. Кто виноват, что я построил их тогда? Я пил кофе в твоей комнате, а ты смотрел на меня, машинально наигрывая на гитаре, и рассказывал попутно, как прошёл твой день, который интересовал меня так же мало, как интересовал ты. Тогда мы только начали встречаться, и наша встреча ещё не обросла никакими обязательствами. В сущности, она не обросла ничем, не представляя из себя ничего, кроме вечной боли в моем сердце. В жизни бывают разные вещи. Иногда они бывают настолько нереальными, что напоминают сон. Ты понимаешь, что этого не может быть, хочешь проснуться, но не можешь. Мне казалось, что с такими вещами, как чувства, нельзя шутить, что над ними нельзя стебаться, а ты вдруг взял и вывалил на меня кучу дерьма, посмеявшись и сказав, что чувства для слабаков. Ты просто стоял и смеялся. Вот только я не знал, в каком месте смеяться, а ты не подсказал. Я неуверенно улыбнулся, когда оторвав руки от лица, ты позволил себе посмотреть на меня. Ты просто стоял и смотрел на меня. Гипнотизирующий, пугающий взгляд зеленых глаз — такой виноватый, испуганный, отчаянный, но очень пугающий. Хищник рвался на свободу, а ты давил его внутри себя, не в силах принять и понять то, что для тебя самого было непонятно и сложно. Желание пульсировало в чёрных зрачках: голод, неуверенность, страх и слабая надежда. Ты не улыбнулся в ответ. В тот день, когда я познал настоящее наслаждение. Когда почувствовал себя живым в твоих руках.  — Быстрее, — прошу я, понимая, что тебе это сейчас необходимо. Ерзаю под твоим телом, задираю ноги, предоставляя более удобный доступ. Твоя плоть начинает скользить во мне все быстрее, там все мокрое от смазки, твои движения заставляют мышцы расслабляться с каждой секундой и принимать его все глубже. Стоны смешиваются с шумом машин — окна так и остались открытыми настежь. Плевать, сейчас важны только твои движения во мне, стоны, горячий шепот. Вновь вспыхиваю, как горстка пороха. Взрыв сильного возбуждения прокатывается по телу, начинаю двигаться в такт с тобой. Господи, как же хорошо… ты так глубоко, там, внутри. Наполненность сводит с ума, заставляет орать, стремиться, лететь к бурному оргазму. Хочу тебя. Безумно. Хочу кончить, когда ты будешь глубоко внутри меня. Ты останавливаешься, выходишь из меня. Твои движения резкие, рваные, сумбурные.Ты переворачиваешь меня на живот, осыпая поцелуями мою спину. — Боже, как я об этом мечтал! — произносишь ты, не выпуская меня из объятий, и твой член вновь врывается в меня до самого основания. Глубоко-глубоко, заставляет обжигающие, колючие искры разлетаться по всему телу. Боль между лопаток усиливается, посылая мучительное удовольствие к паху, она сталкивается с тем, что доставляешь ты, двигаясь во мне. Меня просто рвет на части от сокрушительного оргазма. Кричу, выгибаясь, подставляясь под твои толчки. Ты рычишь, со всей силы сжимая мои бока и кончая глубоко внутри моего тела, а твои руки все еще продолжают сжимать меня. Мы замираем — кажется, что мы просто выпали из реальности, заблудились в мире порочного удовольствия. Горячий язык, зализы. Руки с ногами подкашиваются, падаю на живот, и ты всем весом придавливаешь меня к кровати. И без того неровное дыхание перекрывает. Дергаюсь. Спустя несколько долгих мгновений ты скатываешься с меня. Хватаю ртом воздух, хриплю. — Прости, — шепчешь ты, понимая, что снова причинил мне боль. Ничего не отвечаю. То, что сейчас произошло, было слишком изумительно, все тело мерцает и переливается от удовольствия. Думаю, что мы теперь будем намного чаще меняться местами, и даже боль в теле меня не остановит. В конце концов, все приходит с опытом, а боль с этим опытом уходит. Улыбаюсь и слегка прикусываю кожу на твоей шее. Но реакции никакой не происходит. Поднимаю голову, смотрю на твое расслабленное лицо, на котором застыла нежная улыбка. Ты спишь. Я пытался уйти от любви. Убегал, прятался, отрицал все на свете. Когда меня ревнуют, мне приятно — совсем чуть — чуть, на первых порах. Мне можно сказать «я ревную», и мне уже будет достаточно, чтобы довольно улыбнуться. Но я не выношу, когда меня пытаются поймать, связать какими — то обязательствами, словами, начинают требовать клятв, обещаний, внимания, удерживают физически. Я позволил себе поверить в то, что это была любовь. Что я не был для тебя просто гребаной навязчивой идеей, мальчиком для траха… что я был для тебя кем-то важным. Но я опять смотрел на мир, не сняв розовых очков. Прихожу к тебе домой, открываю дверь ключом — ты зачем-то вручил мне дубликат на прошлой неделе. Я был слишком рад и думал, что это что-то значит. Едва войдя в прихожую, я слышу стоны и крики из твоей спальни. Твой голос я не спутаю ни с одним. Снова разбитое сердце напоминает мне, что я все еще жив. Твое имя давно стало другим, Глаза навсегда потеряли свой цвет. Перехватываешь на улице, дёргаешь за руки и тащишь за собой, как щенка на верёвочке и тебе плевать, что подумают окружающие. — Надо поговорить, — говоришь ты испуганно, торопливо. — Не надо. Оставь меня в покое. Дай просто побыть одному. Но мы оба знаем, что этого никогда не будет. — Ты наивно думаешь, что я просто уйду и дам тебе свободу? — Ты усмехаешься, глядя мне прямо в глаза, и я снова чувствую, что я в ловушке. — Даже не надейся. А я и не надеялся больше ни на что. Я устал надеяться. Я устал чувствовать боль. Я устал жить.