Огненный талисман

Пристань Лотоса была прекрасна в любое время года, но Цзян Чэн оказался не в силах любоваться природой родных краёв. Рядом с ним, развалившись на влажной траве и обратив улыбающееся лицо к солнцу, лежал его названый старший брат. По обыкновению, не зная ни капли стыда, ни крохи смущения, в распахнутых настежь одеяниях и с босыми ногами Вэй Ин предавался любимому делу — праздно размышлял об охоте на фазанов и со вкусом жевал сладкие семена лотоса. Цзян Чэн был уверен, даже если этот мелкий лентяй и вовсе перестанет брать в руки заклинательский меч, а вместо занятий будет целыми днями слоняться по лесу и пугать несчастных птиц, он всё равно будет лучшим. Младшие адепты всё равно будут ходить за ним хвостом, широко открыв рты, внимая каждому слову и каждому движению; юные девы всё равно будут стыдливо краснеть и смущённо преподносить ему бутоны цветов; а он сам, сын Цзян Фэнмяня, будущий Глава Ордена Юньмэн Цзян всё равно не сможет его за это ненавидеть. Будет раздражаться и гневаться, скалить зубы, грозиться переломать ноги, злобно фыркать, словно загнанная лошадь, называть его чудовищем, но по-настоящему ненавидеть — никогда. Оторвав своего шиди от мрачных дум, Вэй Ин заразительно зевнул, с хрустом потянулся и пошире расставил согнутые в коленях ноги, ненамеренно касаясь одной ступнёй чужого бедра. Цзян Чэн сидел в позе лотоса и пытался сосредоточить всё внимание на озере, что раскинулось перед их юными взорами, но в тёмных водах, мягко укрытых зелёными листьями и бледно-розовыми цветами, ему слышался лишь звонкий смех брата и его глупые, бесстыдные шутки. Цзян Чэн на мгновение прикрыл глаза, вдохнул горячий воздух, что едва не обжёг ему грудь, повернул голову и скользнул увлажнившимся взглядом по бледной, мускулистой груди, рельефному животу и длинным ногам, скрытым под серыми нижними штанами. Они оба были ещё слишком юны и нескладны, но подходили как раз к тому возрасту, когда тело из мальчишеского формируется в мужественное, становится крепче, сильнее, выносливее, привлекательнее… От этих недостойных, скользящих, как лезвие меча по воздуху, мыслей взгляд сам собой задержался на месте чуть ниже пупка, у даньтяня, там, где цвела и распускала свои лепестки светлая энергия Вэй Ина. Чётко очерченные мышцы живота явственно выступали под тонкой кожей на каждом вздохе. Вэй Ин был уже достаточно зрелым — под кромку нижних штанов пряталась дорожка тёмных волос, и Цзян Чэн знал, что не должен ни взирать, ни думать об этом, но непристойные думы о брате всё равно то и дело лезли в разгорячённую солнцем голову. Он никак не мог уместить в себе всё, что чувствовал. То ненависть, то стыд, то позорное желание, то порывы ударить побольнее — всё смешалось в отвратительно мерзкую кучу, которую впору было испепелить в пыль и развеять по ветру, но Цзян Чэн долго смотрел на Вэй Ина и почему-то никак не мог не думать о том, что щёки у него, наверное, сладкие на вкус после холодного арбуза. — Ты на меня смотришь совсем как Лань Чжань, — хихикнул Вэй Ин, приоткрыв один глаз и совсем не понимая значения этого тяжёлого взгляда, направленного прямо на него. — Неужто задумал наказать меня, а, братец? Цзян Чэн поспешно отвернулся и раздражённо выдохнул: — А как ещё прикажешь на тебя смотреть? Матушка только что отбранила нас за то, что мы ходим раздетые по всей Пристани Лотоса, но не прошло и часа, а на тебе и куска ткани нет! — Разве? — Вэй Усянь с притворным любопытством осмотрел себя и ещё сильнее раскрыл полы пурпурного ханьфу, как всегда дразнясь и дурачась. — Цзян Чэн, — обиженно протянул он. — Не будь таким же праведным занудой как Лань Ванцзи. Сегодня жарко, а кроме нас с тобой здесь всё равно никого нет. И ты сам сказал, нас уже отругали, кому в голову придёт проверить, одет я или нет? Цзян Чэн цыкнул и закатил глаза. Опять этот Лань Ванцзи. Они не успели вернуться из Облачных Глубин, а Вэй Ин только и делает, что болтает о нём без умолку. Как будто ему было мало того, что они бесконечно друг с другом ссорились, а Ванцзи его постоянно наказывал. «Интересно, Лань Чжаню понравятся семена лотоса?» «Я бы хотел покататься с ним на лодке» «Лань-гэгэ, наверное, отличный стрелок, он бы попал в этого фазана с пятидесяти шагов, если бы не был таким монахом со своими тремя тысячами правил, ха-ха-ха-ха!» «Надеюсь, они с братом приедут когда-нибудь в Пристань Лотоса, Цзян Чэн, может, написать и пригласить его ещё раз?» «Цзеу-цзюнь, конечно, красивый, но почему Лань Ванцзи только на втором месте? Хоть он и младший брат, я всё равно считаю, что он очень и очень хорошенький…» Цзян Чэн чувствовал, как начинает раскалываться голова, а кровь от ярости фонтаном бьётся в уши. Вэй Ин даже о девушках не болтал столь восторженно и много, хотя давно прослыл тем ещё ухажёром далеко за пределами Пристани Лотоса. Сколько бы Цзян Ваньинь ни одёргивал его, сколько бы ни угрожал и ни дёргал за шиворот, если поблизости был Лань Ванцзи, Вэй Ин терял рассудок и не мог больше думать ни о чём другом, будто глупая, влюблённая девица, о Небеса! Челюсть сжималась всё сильнее, а зубы противно скрипели друг об друга. Цзян Чэн ощущал себя огненным талисманом: всего лишь кусок тонкой бумаги, умело исписанный тёмной тушью, но стоит дать ему слабый импульс энергии на кончиках пальцев, и жадные языки пламени заживо поглотят пергамент, озарят ярким светом всё вокруг и больно укусят за руку, если вовремя не одёрнуть или потерять концентрацию. Он был талисманом в рукаве у Вэй Ина — знал тепло его кожи, вторил каждому движению, слышал смех и переливы флейты, но всё равно оставался клочком пергамента, не смеющим вспыхнуть без веления хозяина. Всего лишь тонкий лист бумаги, но сколько силы, ярости, нерастраченного света внутри… Сколько много Вэй Ина в нём самом. Цзян Чэн взглянул на нежное лицо брата и тут же дёрнулся, словно получив удар. Где-то на другом берегу озера послышался собачий лай, и праздное настроение вмиг переменилось. Вэй Ин резко поднялся на ноги, позабыв об отдыхе, и судорожно запахнул одежды. Его губы задрожали, а дыхание участилось, спутанные волосы лежали в неподобающем беспорядке, но им обоим некогда было об этом думать. Цзян Чэн схватил Вэй Усяня за плечи и с тревогой взглянул в потемневшие глаза. — Уходим. — Скорее… С-скорее, Цзян Чэн, пусть она уйдёт, пусть уйдёт, сделай что-нибудь, а-а-а-а… — Вэй Ин вцепился ему в руку и переплёл их пальцы, до боли и хруста вжимая взмокшую ладонь в другую — тёплую и надёжную. — Я прогоню её, если она подойдёт, обещаю, — твёрдо заявил Цзян Чэн и быстрым шагом направился к жилым комнатам, изо всех сил прикрывая брата и борясь с недостойным желанием прижать Вэй Ина ближе к себе. Его сердце колотилось как бешеное, обливаясь кровью и отдаваясь в горле. Он всё ещё не мог простить себе того, как в детстве прогнал маленького Вэй Ина из комнат посреди ночи. Да, он безумно любил своих щенков, он скучал и негодовал на отца за то, что тот заставил их отдать из-за страха какого-то незнакомого, грязного мальчишки, но никакие собаки не стоили того, чтобы так с ним обращаться. Одним Богам известно, что пришлось пережить Вэй Ину за месяцы скитаний по улицам, и Цзян Чэн не должен был, не должен был, чёрт побери, не имел никакого права его выгонять… Ему до сих пор снился тот день. Снилось, как после всего пережитого, они долго обнимались на его постели, не в силах ни заснуть, ни прийти в себя. Их старшая сестра Яньли тащила обоих братьев на себе до самого дома, а Цзян Чэн всё не мог оторваться от Вэй Ина — так сильно испугался за него. Побежал за ним в ночь и сам по глупости свалился в яму, но не мог думать ни о чём другом, только о мальчике, который плакал под его дверью и просил пустить в тепло. Теперь его руку крепко сжимал не мальчик, а сильный красивый юноша — лучший адепт Пристани Лотоса, лучше самого наследника и сына Главы Ордена — лучше Цзян Чэна. Лучше всех, кого он знал, и плевать, что даже будучи взрослым, Вэй Усянь до истерики боялся собак. Цзян Ваньинь не завидовал. Он был горд, что Вэй Ин его брат, пусть и не по крови. Его раздражала эта лёгкость и открытость, с которой жил Вэй Усянь даже после всего, что свалилось ему на хрупкие детские плечи. Он никогда не обижался, никогда не запоминал ругательства и злые слова в свой адрес, никогда не отчаивался, услышав отказ, и всегда смеялся в лицо всем передрягам и опасностям, в то время как сам Цзян Чэн мог неделями дуться на других адептов или учителей за случайно оброненное замечание или критику. Он всегда был похож на свою властную и суровую мать, это многие замечали. Замечали и тянулись, конечно же, к улыбающемуся и ласковому Вэй Ину, а не к вечно ворчащему наследнику клана Цзян, но Цзян Чэну не в чем было винить других людей. Он сам тянулся к Вэй Ину. Сильнее, чем позволяли приличия, и сильнее, чем даже мог предположить в своей глупой голове Вэй Усянь. Существовал ли в этом мире хоть кто-то, кого не влёк этот свет и блеск в радостных серых глазах? Его брат, его лучший друг, его ответственность и гордость. А-Ин…

* * *

Даже если бы теперь Цзян Чэн и захотел прикрыть Вэй Ина от собаки, никто не дал бы ему и шагу ступить. Это право навсегда закрепил за собой Лань Ванцзи. Этот праведник, смиренный монах, величайший из заклинателей, божество на земле, один из Нефритов клана Лань и чёртов муж Вэй Усяня. Он не отходил от супруга ни на шаг. Смотрел влюблённо, долго и пронзительно, шёл всегда плечом к плечу, прикрывал собой, носил его на руках и не позволял никому даже приблизиться, заслоняя собой и укрывая, словно самое ценное сокровище. После всего случившегося Цзян Чэн редко виделся со своим названым братом и его мужем, но каждый раз, когда этот день приходил, ему хотелось смачно сплюнуть им под ноги, эффектно развернуться и, демонстрируя всё своё отвращение и презрение, гордо уйти. Но теперь уж он не смел. Вэй Ин отдал ему всё. Свою дружбу, свою любовь брата, свою юность, своё внимание, свои горести и радости, своё Золотое Ядро... Свою жизнь. Только Цзян Чэн не оценил этого, не понял, не осознал в силу многих причин. Был слеп в своей любви и ненормальной привязанности, пылал от ревности и ненависти, но так и не смог показать Вэй Ину главного — он навсегда останется для Цзян Чэна больше, чем братом. Больше, чем любовью, и больше, чем страстью. Вэй Ин часть его, и ничего этого не изменит. Никогда не могло изменить. Он вернулся, хотел того Цзян Чэн или нет. Он любил, и его давно и жадно любили в ответ. Так, как нынешний Глава Ордена Цзян никогда бы не смог, захлебнувшись в своей скорби и слепой ненависти. И пускай Вэй Ин смотрит влюблённо и доверчиво лишь на своего Лань Чжаня. Пускай когда-то лучшие друзья и братья друг другу больше не семья и не враги, Цзян Чэн в этом сам виноват. Как и его мать, он мало ценил то, что держал в своих руках, уповая на собственное имя и железную уверенность в каждом слове. Лань Ванцзи ни за что его не отдаст, а Вэй Ин никогда его не покинет. В конце концов, между ними двумя слишком давно горел этот огонь, просто один был слишком глуп, чтобы понять, а второй слишком праведен, чтобы принять. И какая разница, если Цзян Чэн был первым, кто узнал, как тепло и хорошо бывает рядом с Вэй Ином? Какая разница...

* * *

Пристань Лотоса прекрасна в любое время года, и теперь, сидя рядом с племянником и его друзьями на берегу, Цзян Чэн будто бы впервые видел её красоту. Закатное солнце ласкало красными лучами воды лотосового озера, играясь в бликах и лаская лицо. Маленькая лодочка в самом центре тёмных вод легко покачивалась в окружении полотна из бледно-розовых цветов. Вэй Ин счастливо помахал сидящим на берегу и с трепетом прижался к Лань Ванцзи — он мечтал показать ему Пристань Лотоса с пятнадцати лет, и вот они наконец здесь. Не как друзья, враги или приятели, а как супруги — обещанные друг другу самими Небесами. Стоило умереть ради того, чтобы оказаться здесь. С ним. Цзян Чэн видел с берега, как Лань Ванцзи аккуратно развязал свою лобную ленту и вложил в руки мужа. Видел, как Вэй Ин коснулся её губами, перебирая в пальцах белоснежный шёлк, видел, как стыдливо отвернулся Цзинь Лин, не смея вслух высказывать своё негодование в адрес священного Ханьгуан-цзюня при адептах Ордена Гусу Лань. Он видел, как лениво заходит за лодочкой солнце, и чувствовал, как его огненный талисман рассыпается в руках, истлевший от времени. Он так и остался всего лишь листом бумаги с росчерками тёмной туши и навечно запечатанным огнём внутри.