Самый паршивый день

      Раскат грома раздался так неожиданно, что немногочисленные прохожие, ещё не успевшие вернуться домой после работы и спрятаться в безопасном нутре домов, будто по сигналу вздрогнули, втягивая голову в плечи. На улице было свежо и прохладно, запах озона смешался с пылью дорог, а небо резко потемнело, загораживая солнце низкими, синими тучами. Полдень неожиданно превратился в вечер, и краски на стенах зданий поблёкли, сливаясь с тенями. Все вокруг готовилось к буре, и было странно, что кто-то не торопился скрыться от неё, а наоборот, ждал, застыв посреди аккуратно выстриженного газона и задрав голову вверх.       Это был невысокий мальчишка лет пятнадцати с кудрявыми, зелёными волосами и острыми, выпирающими лопатками. Он стоял, быстро дыша, отчего грудная клетка рвано и быстро ходила под широкой футболкой, и сжимал кулаки. Его веки были закрыты, и глаза нервно ходили под ними, будто тот о чём-то судорожно думал, но пытался взять себя в руки. Наконец, когда первая капля дождя упала на веснушчатое лицо, тот опустил напряжённые плечи и глубоко вдохнул. Со стороны могло показаться, что он плачет, но когда вместе с новым раскатом грома огромные глаза распахнулись, в них не оказалось ни слезинки.       — Изуку, — из-за раскрытой двери послышался чей-то слабый голос, заставив вздрогнуть и поглядеть вглубь дома. Он будто бы и забыл, что был не один, и показавшаяся в проёме женщина испугала его: та выглядела худой, гораздо тоньше, чем Изуку, и болезненно белой, почти сливающейся с ночной сорочкой. — Пойдём внутрь.       — Мама, — он вздохнул. — Тебе нельзя подниматься.       Женщина слабо улыбнулась, и в её зелёных глазах зажглись прежние яркие искорки. Приблизившись ещё немного, она тяжело опёрлась на косяк:       — Отдай мне результаты. Я тоже хочу посмотреть.       Изуку упрямо покачал головой и спрятал один из кулаков с зажатой в нём бумагой за спиной, будто бы защищаясь. Он даже сделал неловкий шаг назад, хотя его мать вряд ли смогла бы спуститься с лестницы, ведущей во двор, самостоятельно.       Та печально покачала головой.       — Изу…       — Нет.       Женщина смотрела на него ещё несколько долгих секунд, словно пытаясь на что-то решиться, а потом раздосадовано поджала губы, на мгновение становясь упрямой копией своего сына, и шагнула на улицу.       — Мама! — он мгновенно бросился наперерез, подхватывая ее и не давая лишиться опоры. Та чуть не упала, качаясь на ногах и тяжело дыша. — Что ты творишь?       — Инко! — взволнованный голос соседки разрезал напряжённую тишину. К ним, прячась под зонтом от плотной стены дождя, приближались две фигуры, и одна из них определённо принадлежала маминой лучшей подруге — Мицуки Бакуго. — Остановись немедленно!       Фигуры приблизились сильнее, и Изуку разглядел, что компанию Мицуки составил её сын — Каччан, с которым у него всегда были натянутые отношения. Вопреки ожиданию, сейчас тот не скалился в презрительной усмешке и даже не смотрел в ответ, всё своё внимание уделив слабеющей от перенапряжения Инко. Он не видел её несколько лет, и, наверное, ему было необычно встретить её такой.       Мицуки, оказавшись рядом с подругой, осторожно перехватила её из рук Изуку и кинула на него горящий взор.       — Мидория-кун, а с тобой мы поговорим позже. — Она была зла, и тот понимал почему: ему следовало лучше следить за тем, чтобы дверь в спальню была заперта. Но почему-то он и предположить не мог, что мама найдёт в себе силы встать, находясь в таком состоянии.       Обе медленно скрылись в доме.       Оставшись с Каччаном наедине, Изуку перевёл взгляд на мокрую землю. Аккуратная совсем недавно лужайка, которую он успел постричь до похода к врачу, теперь казалась скоплением грязи и воды, затопляющей траву. В этой грязи белые кроссовки соседа казались неуместными: наверное, тот был слишком богат, чтобы заботиться о своих вещах.       — Деку, — детское прозвище поцарапало слух. Изуку вскинул голову, моргая от холодных капель. — Вали домой.       Это было странно. За свою жизнь он не услышал от него ни одного хорошего слова, и эта, пусть и рождённая жалостью, фраза показалась ему чем-то ненастоящим. Каччан, разглядев в чужом взгляде сомнение, скривился так, будто съел лимон.       — Не хочу, - Изуку уселся на верхнюю ступеньку крыльца. По ней всё ещё сильно барабанили капли, но ему, давно промокшему до нитки, было уже всё равно. Каччан ещё с минуту раздражённо разглядывал его, а потом вдруг поднялся и сел рядом прямо в своих сухих брюках. Удивление превысило все возможные лимиты, рот против воли раскрылся в идеальной букве «о».       — Ты... — помотал головой он. — Почему?       Тот ухмыльнулся и отставил зонт в сторону, позволяя дождю падать на волосы и одежду. Изуку заворожено наблюдал, как капли впитываются в светлые пряди, делая их темнее, стекают по лбу к подбородку, меняют серую рубашку на почти черную, сливающуюся по цвету со штанами. Каччан прикрыл глаза, подставляя лицо воде и выглядя почти умиротворенно.       Изуку не помнил, когда они в последний раз были настолько близко, и он мог разглядывать его просто так. Наверное, это было еще в детстве, когда они считались друзьями, но потом тот стал заносчивее, злее, и Изуку за ненадобностью выкинули из группы, как самого большого неудачника. Он и был им — бедный, совмещающий подработки со школой, чтобы найти денег на лекарства, неуклюжий и бесполезный. Каччан не ошибался, когда звал его так. Когда издевался и травил год за годом. Он заслужил это, ведь его матери так и не стало лучше.       И вот теперь Каччан делил с ним самый паршивый день. Изуку думал, что тот уйдет, как только его мама скроется в коридоре, но он остался. Сидел рядом и мок, игнорируя защиту зонта и собственный теплый дом, находящийся в нескольких метрах. Сидел здесь только ради него, и было совершенно не ясно, что руководило его действиями. Будто бы услышав чужие мысли, тот распахнул свои алые глаза и поглядел на него в ответ.       — Ей осталось полгода, - неожиданно для самого себя признался Изуку, сжимая в пальцах бумажный комок.       Что-то вспыхнуло в зрачках Каччана и потухло, губы сжались в резкую линию:       — Дерьмо.       Хотелось заплакать, но он не мог, только снова смотрел куда-то вниз, на собственные худые ноги, и отстранённо раздумывал о том, что теперь делать и куда бежать.       Они так и сидели, пока ливень не перешёл в моросящий дождь, а потом не пропал вовсе. Тучи стали медленно, но верно рассеиваться, и сквозь них осторожно пробилось солнце. Посмотрев на небо, Изуку увидел, как впереди них, прямо за домами, проявляется широкая яркая радуга.       — Хочешь?       Каччан достал мятую пачку сигарет, из которой уже взял одну и протягивал ему вторую. Изуку неопределённо дёрнул плечом, но всё-таки позволил тонкой трубочке скользнуть на ладонь. С каким-то исследовательским интересом он следил, как Каччан вынимает из кармана зажигалку и поджигает сигарету, подносит ее ко рту и глубоко затягивается. Выдохнув дым, тот приказал:       — Положи её в рот, чего ты боишься.       Смущённо моргнув, Изуку поспешно сделал, что ему велели. Каччан вдруг странно посмотрел на него, а потом резко приблизился, и лицо оказалось слишком близко. Он чуть не подавился фильтром, когда тот коснулся своей сигаретой его; сердце выдало отчаянный кульбит, и, покраснев ещё больше, быстро затянулся. Внутри стало горько и противно, непривычные к яду легкие сжались, и Изуку судорожно закашлял.       Когда он снова сумел вдохнуть, то понял, что плачет.       — Ты справишься, Деку, — неожиданно сказал Каччан, разглядывая небо, на котором проявлялась вторая радуга. — Обязательно справишься.       Изуку долго смотрел на него в ответ, чувствуя себя разломанным, будто упавшая с высоты фарфоровая кукла.       — Как?       — Ты же герой. — тот позволил себе лёгкую, насмешливую улыбку, скосив на него глаза. В их пылающей глубине плескалось нечто живое, уверенное, которому нельзя было не поверить. — Хоть и бесполезный.