Halo

Сацуки сидит на диване, бездумно переключая каналы, телевизор не показывает ничего интересного, поэтому приходится каждые пять минут нажимать на кнопку дальше. Несколько тонких прядей, выбившихся из высокого хвоста, щекочут лицо, но ей слишком лень убирать их. Потому что рука, не занятая пультом, перебирает смоляные пряди, лежащего на её коленях Химуро. Она путается пальцами в его волосах, потягивая особенно длинные пряди, Тацуя жмурится от удовольствия и так же бездумно, как и она, смотрит в телевизор. — Так ты расскажешь, о чём вы говорили с Аомине? — как бы между делом интересуется парень. — Ты ждал так долго, чтобы спросить? — уточняет девушка, едва заметно улыбаясь. — Думал, сама расскажешь, а ты молчишь и только улыбаешься, — наигранно обиженно отвечает парень. — Я устал ждать. — Ну не то, чтобы мы успели о многом поговорить, но… — Момои на секунду зависла, погружаясь в какую-то прострацию. Химуро слегка повернул голову, смотря на девушку. — Я простила его. — Почему я даже не удивлен, — парень перевернулся с боку на спину, и теперь имел возможность смотреть Сацуки в глаза. — Но ты в порядке? — Наверное. Знаешь, мне кажется, я его уже давно простила, — она не стала рассказывать, что видела, как чувство вины съедает Аомине и как она не хочет, чтобы он уничтожил свою жизнь из-за одной ошибки. — Конечно, как раньше не будет. Первое время точно. — Первое время, — ревниво протянул Тацуя, вскидывая брови. Но потом шутливо добавил. — Мне начать волноваться. — Он давно и безнадежно влюблен в одного небезызвестного нам с тобой человека, — улыбнулась Момои. — И ты не говорила ни одному из них, что чувства взаимны, — удивился парень. — Ну, начнём с того, что мне нравился Тецу, — заметила девушка. — К тому же, как выяснилось, это было к лучшему. Дай-чан всё равно бы уехал, для него баскетбол на первом месте, по крайней мере так было три года назад. И насколько больнее было бы Тецу, если бы он знал, что его чувства взаимны, но его променяли на игру. Да и не мне было это говорить. Да и я не уверена, что сам Дай-чан тогда понимал, что испытывает. На несколько минут воцарилась тишина, разбавляемая, какой-то глупой передачей. Но потом Химуро задумчиво протянул: — Как странно, о чувствах двоих знали все вокруг, но не они сами. Девушка пожала плечами.

***

В пятницу они всё-таки выбираются отпраздновать конец тура. Всей группой заваливаются в большую квартиру Кэори. Она, как самая лучшая хозяйка в мире, встречает их заспанной и в пижаме, потирая красные глаза. На часах было четыре часа дня, но ребята уже привыкли к совиной сущности своего продюсера. Девушка быстро идёт в душ, пока Иошито и Тацуя — единственные, кто умеет готовить из них всех, соображали что-то на кухне. Казунари, Сацуки и Аки подключали приставку к телевизору, а Тецу сидел на подоконнике панорамного окна. С этого места можно было не только наблюдать за суетой на улицах, но и за всем, что происходило в гостиной, совмещённой с кухней. — Ну что, открываем шампанское?! — в комнату впорхнула уже посвежевшая и бодрая Кэори, с мокрыми, ставшими бордовыми от влаги волосами. Все собрались возле барной стойки и открыли шампанское. Послышался звон бокалов и громкие радостные возгласы, а потом они перебрались поближе к телевизору, что-то весело обсуждая. Тацуя с Сацуки тут же принялись мучать приставку. Никто особо не обратил внимание на снова перебравшегося поближе к окну Куроко, а он не хотел своим депрессивным настроем портить отдых остальным. Он наблюдал за весёлыми друзьями: спорящими Аки и Казу, выбирающим, какую музыку поставить, Иошито, громко шутливо переругивающимися Сацуки и Тацуей. Но выпустил из поля зрения внимательно его рассматривающую Кэори. Девушка посидела пару минут, посмотрела на задумчивого Тецу и, встав с пуфа, подошла к нему с бокалом в руках. — Двигайся, — тихо, чтобы не привлечь лишнее внимание, сказала она. Тецу послушно посторонился, и она села рядом с ним. Она достала из кармана своих шорт пачку сигарет (вредная привычка на которую постоянно сама жаловалась, но даже не пыталась избавится), вытащила одну и прикурила. Сделала глубокий вдох, впуская яд в свои легкие и выдохнула сизый дым в открытое окно. Тецу, уже привыкший, даже не поморщился от запаха, который за три года ему начал даже нравится. Кэори курила только ментоловые. — Рассказывай, — спустя пару затяжек едва слышно произнесла она. И когда Куроко посмотрел на неё с полным непониманием во взгляде, добавила. — Я знаю, что вчера вы столкнулись с призраками прошлого. Тецу повёл плечами, наверняка, ей обо всем рассказал слишком разговорчивый Аки. — Я знаю, что произошло только с ваших слов, — Тецу молчал, поэтому Кэори пришлось всё брать в свои руки. — Но почему-то ты единственный, кто сейчас протирает джинсы на моём подоконнике. — Момои-сан, кажется, помирилась со своим призраком, Химуро-кун пережил всё намного спокойнее нас, так что вряд ли он очень расстроен из-за встречи с Мурасакибарой-куном, да и, похоже, они вполне себе спокойно поговорили. А Казу… Всё, что он любил когда-то в человеке, смог возненавидеть, даже очень важную для себя игру; конечно, злился вчера, но он быстро отходит. А я так и не смог ненавидеть, или даже злиться, да уже и не смогу, — Куроко покачал головой, бросая взгляд на теперь уже держащего в руках геймпад Такао. —  Вчера я встретил человека, которого любил когда-то. — Но если твои чувства давно в прошлом, — осторожно начала Кэори, она затушила недокуренную сигарету в пепельницу и полностью повернулась к Тецу. — Я не… — он запнулся, словно боясь озвучить то, что собирался. — Или, ты не забыл его? — В голосе Кэори не было осуждения, он был мягким и ненавязчивым, она искренне хотела помочь. — Просто, если это так, то теперь понятно, почему твои некоторые песни даже сейчас такие. — Не всё, что я пишу, связано с реальностью, — заметил Куроко. — Наверное, я никогда не смогу забыть его. Он моя первая любовь. Но я не знаю, как себя с ним вести. Не знаю, что должен говорить, делать, чтобы не выдать всего, что чувствую. Не знаю также, что он может сказать или сделать. И самое главное, если я захочу его простить, тот же Казу не поймет меня. — Почему Сацуки может простить, а ты нет? — Потому что тогда у него станет на одну преграду меньше, — на лице Куроко появилась едва заметная грустная улыбка. — Преграда? — переспросила девушка. — Между ним и Мидоримой. — Ты думаешь… — Я думаю, что ненависть очень сильное чувство, которое может служить хорошей маскировкой для чего-то другого, — пожал плечами Тецу. Кэори никак не прокомментировала это, Куроко разбирался в Такао лучше всех из них. — В любовных делах я не сильна, — заметила девушка. — Но мне уже почти тридцать, — на самом деле ей было двадцать семь, но выглядела девушка максимум на двадцать. — И я кое-что успела понять, поэтому послушай меня внимательно. Она посмотрела Тецу в глаза, он ответил тем же. — Если тебе придётся принимать решение, связанное с чем-то, что тебе важно — прими его сам, не оглядываясь на мнение других. Да, мы часто совершаем что-то, о чём потом жалеем. Многие назовут это глупостью. Но я считаю, что это смелость — принять решение и потом нести за него ответственность. — А если страшно? — А сколько у тебя жизней? Думаешь, у тебя есть шанс отступить из-за страха? Страшно будет всегда, но в этом-то и весь смысл. — Даже если в итоге это станет самой главной ошибкой в жизни? — Даже если будет так, — кивнула она. Куроко показалось, что девушка могла рассказать какую-нибудь историю, когда она сама струсила и не сделала что-то очень важное и теперь жалеет. — Где ты сейчас хочешь находиться? — Я, — он хотел сказать, что здесь. Но они оба понимали, что с его настроением не место на всеобщем празднике. — Я бы хотел попробовать сыграть, песню которой меня учила Сацуки, и я знаю, где можно попробовать это на публике. Прямо сейчас. — Тебе всегда становится лучше, когда выступаешь, — согласилась Кэори. — Иди. — Но. — Иди, Тецу. Я всё улажу, — она кивнула головой в сторону веселящихся ребят. — Спасибо, Сато-сан, — произнёс он, подскакивая с места, тут же быстро пересекая гостиную и скрываясь в коридоре. — А куда Тецу пошёл? — удивленно спросила Сацуки, и все посмотрели в сторону коридора, услышав звук закрывающейся входной двери. — Идеи для песни пришли, — ответила девушка, и они понятливо кивнули. Куроко мог уйти в любой момент, если ему приходила в голову песня, а потом не вылазить из квартиры, пока её не допишет.

***

Как и договаривались, вечером в пятницу оба стояли возле бара. Когда-то, пару лет назад, Химуро рассказывал Тайге, что их группа начинала именно с него. — Ну что, время напиться, — активно потирая ручки, весело произнёс Кагами. Аомине просканировал его нечитаемым взглядом и сказал: — Поумерь свой пыл, юный алкоголик, — Тайга показал язык спине заходящего в помещение друга. Они сели за дальний от сцены столик, единственный свободный. Как они узнали у милой барменши, здесь по пятницам выступали разные музыканты. Но они не придали особого значения данной информации. — Вот знаешь, вчера мне вроде и хотелось расспросить о твоём душевном состоянии, а сегодня прям не очень, — признался Тайга, с наслаждением на лице отпивая из своего стакана. Не особо-то выпьешь, когда ты спортсмен на контракте, да ещё и в Америке, где алкоголь продают с двадцати одного года. Вообще-то в Японии его продают с двадцати лет, но они из-за роста и телосложения выглядели так, что удостоверение личности ни у кого в голову не пришло спросить. Дайки тоже сделал глоток, слегка морщась — вот не любил он пить. — Ну и не спрашивай ничего, — тихо произнес он. Они так и сидели, перекидываясь ничего не значащими фразами, слушая череду неплохих певцов, исполняющих, в основном, чужие песни. А потом Дайки в который раз дали убедится, что ему в последнее время не очень везёт. Он на секунду отвлёкся, смотря на стекающие с его, ещё первого стакана, капельки воды и очень удивился, когда Кагами, как-то совсем громко поставил свой на стол. Дайки поднял взгляд на Тайгу, но увидев его слегка в страхе расширенные глаза, повернул голову к сцене, куда и смотрел парень. И в этот момент ведущий объявил, уже поднявшегося на сцену парня. — Куроко Тецуя. Тецу почему-то подошел к синтезатору и встал за него. На нём была, что неудивительно, толстовка, на этот раз тёмно-синяя. Он не широко улыбаясь, взглядом обвел помещение, и конечно же, увидел их. Уставился на Аомине и искренняя улыбка тут же превратилась в приклеенную маску. Дайки тоже смотрел на него, почти не моргая. Тецу всё же взял себя в руки и отвел взгляд, стараясь больше не смотреть в сторону их стола. — Обычно я пою что-то для вас, — произнес он в микрофон, стойка которого находилась рядом с инструментом. Он всё ещё улыбался, но совсем натянуто. — Но одна моя подруга уже как полгода учит меня играть на фортепиано, её, конечно, здесь нет, но я надеюсь вам понравится, — люди хлопают ему. Многие из них наверняка постоянные посетители, которые помнят Тецу ещё с времен, когда они только готовились к первому выступлению. — Я не знал, что он выступает здесь, — тихо прошептал Кагами, кажется, шокированный больше, чем сам Дайки. — Куроко говорил, что выступает иногда в каком-то баре, но не говорил в каком именно. Хотя, вполне логично, что в этом. Я идиот. Дайки не обратил внимание на его слова. Весь он неотрывно был прикован к парню на сцене, к его сосредоточенному лицу и тонким пальца, плавно скользящим по клавишам инструмента. Когда он вчера пришёл домой, не смог сомкнуть глаз. Слишком много эмоций было пережито за один несчастный день. Тецу был всего в шаге от него, и вот сейчас снова. Почему их опять столкнуло друг с другом. Тецуя погружён в музыку, как и всегда бывает, когда он на сцене, Дайки заметил, каким, глубоко ушедшим в себя и в то, что он делает, становится Куроко, стоит ему соприкоснуться с музыкой. У него прикрыты глаза, он совсем не смотрит в зал, играя только для себя. Мелодия заканчивается совсем быстро, Тецу кланяется и уходит со сцены, а потом совсем поспешно выбегает из бара. Дайки медлит всего пару секунд и резко поднимается из-за стола и, ничего не сказав Кагами, выходит вслед за парнем. Тецу стоит в паре метров от входа в заведение, напряженной спиной к вышедшему парню. Аомине останавливается в паре шагов. Он не окликает и не подходит ближе, позволяя ему самому принять решение: уйти, не оборачиваясь, или повернуться к нему лицом и поговорить. Тецу стоит так ещё секунд тридцать, а потом сжимает руки в кулаки и очень медленно оборачивается. Теперь он стоит перед ним, опустив голову. Как в том коридоре, только нет посторонних взглядов, и вряд ли кто-то оттянет неизбежное сейчас. Куроко поднимает голову. Он встречается с тёмно-синими глазами и надеется, что его руки не так заметно дрожат. Что он там говорил про холодное отчуждение? Сейчас внутри бушует море противоречивых эмоций, а между ними расстояние в десяток шагов, и Дайки всё ещё молчит. И этого всего слишком много. Между ними пропасть в три года и не высказанные, непонятые чувства. Тецу не знает, что хочет от него Аомине и хочет ли вообще хоть что-то. А Дайки не знает насколько глубоко ранил Куроко и может ли просить о прощении, нужно ли вообще это парню напротив. Всё сложно настолько, насколько вообще может быть. Но молчать точно не выход. Здороваться сейчас, как-то странно, а с чего начать Аомине, если честно, не знает. Но Дайки на секунду прикрывает глаза, разрывая зрительный контакт и произносит: — Знаешь, я тебе сейчас кое-что скажу, чего наверное не стоит, — он говорит, а Тецу весь дрожит от звука его голоса. — Ты скорее всего и не хочешь всего этого слышать. Но я боюсь, что судьба нас может больше не столкнуть друг с другом. Тецу молчит и думает, что скорее всего и правда не захочет слышать то, что собирается сейчас сказать Дайки. Но острый ком в горле не даёт сказать и слова, чтобы его остановить. — Уехать, ничего не сказав, было моей самой большой глупостью. Я жалел об этом решение каждый день на протяжении последних трёх лет. Но, знаешь, был у этого один плюс: уехав, я понял одну важную для себя вещь, — его голос вдруг как-то обрывается к концу фразы, но он поспешно берёт себя в руки, потому что самого важного так и не сказал. — Я люблю тебя, любил тебя все эти три года. И я знаю, что тебе это не нужно, но если это наша последняя встреча, хочу чтобы ты знал: Тецу, ты лучшее, что случалось со мной. Тецу смотрит на него во все глаза и не понимает, что ответить. Смотрит в искренние тёмно-синие глаза и не может сделать и вдоха. Тецу мог сказать, что никогда не чувствовал того же в ответ; конечно, это была бы ложь, которая причинила бы Дайки боль. Он мог сказать, что нуждался в этом признании три года назад: позвони Аомине тогда из Америки и Тецу бы ждал. Сидел в Японии и ждал его возвращения — это в который раз указало бы на ошибку, совершённую парнем. Можно было бы сказать, что поезд Аомине давно уехал и что его слова ничего не изменят. Но правда в том, что Дайки это и не нужно, он просто захотел быть честным. Честным хоть раз. — Я…я, — вдруг начинает Тецу, сам до конца не понимая, что собирается сказать. Не контролируя себя. Он вспоминает слова Сато-сан — это же его жизнь и ему, кажется, что сейчас он должен быть честен. — Я тоже любил тебя… И от этого «любил» у Аомине чуть сердце не останавливается. Не потому, что в прошедшем, а потому, что в голосе Тецу звучит столько отчаяния. — И я всё ещё люблю, — и на этот раз оно останавливается. — Но я больше этого не хочу, — его голос срывается, становясь совсем глухим и тихим, больше похожим на шепот. — Это же нечестно. Тебя не было три года, я пережил твой отъезд, а стоило тебе появиться — начал задыхаться от того, что чувствую сейчас. Почему я продолжаю тебя любить? — Я не знаю, Тецу, — Аомине подходит к нему очень медленно, словно боясь спугнуть дикого зверя. Тецу следит за каждым его шагом, но убегать не спешит. Дайки останавливается в шаге от него, он поднимает руку и едва уловимо касается холодной бледной щеки. Тецу это касание обжигает, но он не отстраняется. Прикрывает глаза и жмётся щекой к широкой ладони, накрывая её своей ледяной. Совсем не осознаёт, что делает и порыва сдержать не может. Первое прикосновение спустя три года. Самое нежное и трепетное из всех, что когда-либо у них было. Сердце в груди Тецу стучит, как бешеное, желая, кажется, сказать так много за своего хозяина. А Дайки боится сделать лишний вдох и разрушить, повисшую между ними хрупкую связь. — Прости, что я всё испортил, — произносит он. Куроко открывает глаза, смотрит в его лицо и убирает ладонь Дайки, но руку сразу не отпускает. Смотрит на переплетение их рук и кусает щеку, чтобы не разрыдаться на месте от того, что рвётся из груди. — Мне пора, — произносит он, сжимает двумя руками его ладонь и, наконец, отпускает. Они больше ничего не говорят друг другу, Тецу просто разворачивается и уходит, не оборачиваясь. А скрывшись за поворотом начинает бежать, чтобы оказаться как можно дальше и не вернуться, сотворив какую-нибудь глупость.