Губы твои вкуса горького кофе

<b>Неправда, что от любви до ненависти один шаг. Есть куда более близкие вещи: равнодушие, горечь, пустота. Ольга Громыко «Верные враги»

</b>

***

      Хасеки сидела в кабинете Великого визиря и неспеша пила горький кофе. Она находилась в комнате одна, ожидая прихода паши. Огненные локоны госпожи были собраны в высокую причёску, а отдельные пряди ниспадали на её плечи, придавая особой лёгкости образу. Она была одета в фиолетовое платье с множеством завитков по центру и рукавах. Голову покрывал шифоновый платок в тон платья. Осторожно отставив чашку на письменный стол, султанша встала на ноги и отошла к окну, намереваясь преодолеть скуку. Внезапно двери открылись, упуская внутрь хозяина кабинета. Визирь удивлённо окинул султанскую жену взглядом и прошёл за стол, вальяжно упав в резное кресло. — Госпожа, — хмыкнул Ибрагим, подпирая голову рукой. — Ваш визит столь неожиданный, что я не успел подготовиться, простите. — Не стоит утруждать себя, паша, — улыбнулась султанша. — Вы и так достаточно устаёте на своей должности. Каждое их слово было пропитано ядом и притворством. Они настолько привыкли к этому, что просто не могли разговаривать по-другому. Хасеки-султан отошла от окна и, подобрав тяжёлый подол, села на тахту. — Что же привело вас ко мне, госпожа? — не отводя взгляда от неё, спросил Ибрагим. — Я пришла попросить прощения, Паргалы, — не громко приговорила она, поставляя причёску. Он опешил. Она — прощения? — Что такого должно было произойти, чтоб я услышал от вас такие слова? —едва ли не открыв рот от удивления, вскрикнул визирь. — Или это ваша очередная игра? Она улыбнулась. Впервые за долгие годы он имел возможность видеть её искреннию улыбку. Не усмешку, не ухмылку, а именно улыбку. Хюррем-султан отвела взгляд в сторону и глубоко вздохнула. — Нет, паша, ничего, — тихо ответила она. — Вчера ночью я многое переосмыслила, почти не спала. — Совсем забыл, что теперь все твои ночи свободные, — съязвил мужчина, отвернувшись к окну, а затем, сложно что-то вспомнил, продолжил: — Вчера ведь был четверг! Хюррем прикрыла глаза, крепко сомкнув бледные губы. Вцепиться бы сейчас в его шею своими ногтями, царапать, бить, кричать, что ненавидит. Но она не могла. Слишком надолго затянулась эта вражда. И каждый день, каждая их встреча — игра не на жизнь, а на смерть. Она молча встала и подошла к столу, став напротив визиря. Прозрачный платок остался на тахте. Женщина опустилась руки на поверхность стола и немного наклонилась к паше, поражая его с каждой секундой всё больше и больше. — Паргалы, я пришла для того, чтоб завершить эту войну, — скорее прошипела, чем приговорила она, тяжело дыша. — Признаёшь поражение? — привстав, отвечает он. — Или это новая игра? Хюррем вдруг рассмеялась. — Ни одно, ни другое, Ибрагим, — женщина взяла со стола маленькую чашечку и сделала глоток кофе. — Я предлагаю тебе сделку. — Последний раз после этих слов я чуть не отдал богу душу! — выкрикнул он и, в одну секунду преодолев расстояние между ними, оказался напротив султанши, разворачивая её к себе. — Глупый грек, — прошептала Роксолана и вызывающе посмотрела в тёмные глаза врага. — Ты напоминаешь мне о моих грехах, но забываешь о своих. Ты покрывал Махидевран, когда она отравила меня в покоях султана, ты подвергал меня ссылке, ты направил на меня разбойников, молчал, когда меня чуть не сожгли заживо, подкладывал в постель падишаха наложниц… — Но ты ни на один шаг не отставала от меня, Хюррем-султан, — перебил её визирь, оказавшись вдруг слишком близко. — Скажи мне правду. Она шумно выдохнула, по-прежнему глядя прямо в глаза брюнета. Смотрела не так, как раньше. Не было в её взгляде ни ненависти, ни злобы, ни желание убить. И это не могло ускользнуть от внимательного грека. Ему бы радоваться, но он почему-то не мог. Чувствовал, что с Хасеки происходит что-то странное, пугающее, непостижимое. Даже не чувствовал — знал это. — Правда заключается в том, Ибрагим, что за этими дверями, — она указала пальцем на дверь, ведущую в покои султана. — Сейчас находится другая женщина. И находится она там со вчерашнего вечера. Вы победили, расстоптали, уничтожили великую Хасеки-султан. Эту правду ты хотел услышать? — Хюррем, — он попытался положить ладони на её предплечья, но женщина резко отшатнулась. — Не прикасайся ко мне, шайтан! — крикнула Роксолана и выпустила из рук чашку. Сосуд разбился на две части. Она перевела взгляд с паши на пол и обратно. Проклятая жизнь… — У меня больше нет сил бороться, Ибрагим, — осев на пол, прошептала госпожа, прикрыв лицо ладонями. — Нет сил. — Так просто? — мужчина присел рядом, положив ладонь на колено султанской жены. — Паргалы, я прошу тебя об одном, — она вдруг посмотрела на него так, словно он — её последняя надежда, накрыла своей ладонью его руку. — Мои дети. Я знаю, что Мустафа их не тронет, но Махидевран сделает всё, чтоб уничтожить моих шехзаде. Не дай ей это сделать. Лишь ты в силах помешать ей. Прошу! Роксолана заплакала, содрогаясь всем телом, и грек не придумал ничего лучшего, чем просто обнять её, позволив положить голову на широкую грудь сераскира. Неслыханно! Законная жена падишаха лежит рядом с Великим визирем в обнимку, позволив себе такую слабость. Но ей было наплевать на правила, обычаи и порядки. Ей было наплевать, что сейчас в покои может войти сам султан или кто-либо другой. В таком случае её бы сразу казнили. Ну и пусть. Она слишком устала. Слишком. Ибрагим немного отодвинул султаншу, посмотрев на её заплаканное лицо. Даже в таком состоянии она не переставала быть красивой. Он видел много женщин, но славянка не стояла и рядом не с одной из них. Слишком другая. Не такая, как все те турчанки с проволокой в глазах — тёмных и полуприкрытых. Не такая, как венецианки — умелые любовницы, глядящие на мужчин вызывающе и вульгарно. Не такая, как немки, француженки, англичанки, венгерки, персиянки… Не была похожа ни на кого, от того и была выше всех. Она была единственной, уникальной. И паша понял: именно этой неповторимостью и завоевала украинка турецкого султана. И не только султана… — Мне страшно за тебя, — почти шёпотом произнёс он, склонившись к её уху. — Почему? — Ты слишком сильно любишь повелителя, — мужчина осмелился дотронуться до золотых локонов госпожи, перебирая их между пальцев. — И слишком любишь власть, чтоб отказаться от всего из-за какой-то наложницы. — Мы оба знаем, что Фирузе не просто наложница, Ибрагим, — она запрокинула голову назад, чтоб видеть лицо оппонента. — Или тебе неизвестно, что её зовут Хюмейра-султан, и она из рода сефевидов? Паша опешил. Она знает?! Тогда почему до сих пор не сказала султану? Почему не уничтожила соперницу? — Но… Это невозможно! — вдруг вскрикнул тот, отпустив прядь. — Откуда? — Это не важно, — попыталась улыбнуться Хасеки. — Важно то, что если об этом узнает наш султан — он либо выгонит её из гарема… — Либо заключит с ней никях, — перебил её Ибрагим. — Неужели ты веришь, что Сулейман так просто откажется от тебя? — Уже отказался, — закатила глаза Роксолана. — Прости, что пришлось видеть меня в таком состоянии, паша. Она начала вставать, но тут же выла повалена обратно сильной рукой воина. Ибрагим навис сверху, припечатав султаншу к дорогому ковру. Она не кричала, не сопротивлялась. Молча смотрела в угольные глаза заклятого врага, пытаясь предугадать последующие его действия. Её руки легли на мужские плечи. Визирь медленно провёл рукой по её растрёпанным волосам, приподнял голову, запустив в локоны пальцы, и притянул к себе, поднимая другой рукой за талию. Она не помнила, как оказалась на мягком диване в другом углу кабинета, он не помнил, как руки сами растёгивали пуговицы на дорогом платье султанши. Мужчина прильнул к губам Хасеки, вкладывая в этот поцелуй всю свою ненависть, страсть и желание. Нет, разве может он её ненавидеть? Исключено! Это всё было игрой. Глупой, бессмысленной и жёсткой. Хюррем притягивала его к себе ещё ближе, стараясь ощутить близость со злейшим врагом каждой клеточкой своего тела. Они сплелись воедино. Словно были двумя половинками одного целого, словно никогда не расставались. Ни он, ни она не думали о том, что султан в соседних покоях. Что их жизни сейчас зависят лишь от удачи. Какая разница, если для него это — единственный момент, чтоб выплеснуть все свои эмоции, для неё — побыть счастливой последний раз, доказать этому дьяволу, что она, несмотря ни на что, всё равно выше него.

***

Хюррем-султан сидела за своим столом следующей ночью и старательно выводила символы на желтоватой бумаге. Слово за словом. Вокруг были разбросаны помятые листки — неудачные попытки написать целостное письмо. Она была одета в лёгкую белую сорочку, которая едва прикрывала её ягодицы, на плечи был небрежно накинут синий халат. Женщина наконец закончила, отставив в сторону чернильницу. Поставив в углу свою печать, она аккуратно завернула письмо и перевязала его атласной лентой чёрного цвета. Султанша встала и подошла к дверям, тихо стукнув несколько раз. Выскользнув из покоев, она тихо прошлась по гарему, завернула к золотому пути и остановилась у кабинета Великого визиря. Убедившись, что её никто не видит, она неслышно вошла в покои, закрыв за собой двери. Ибрагима здесь не было, что нисколько не удивило её — он дома, со своей любимой женой и детьми. Открыв одну из шкатулок, стоявших на письменном столе, рыжеволосая аккуратно вложила в неё свёрток, а затем сняла с безымянного пальца то самое кольцо с изумрудом, положив его рядом. Глубоко вздохнув, женщина в последний раз окинула взглядом покои ненавистного грека и, улыбнувшись, поплелась к террасе. Выглянув, она заметила, что балкон Ибрагима пуст. Так же, как и балкон повелителя. Безумная мысль скользнула в её голову, и она больше не могла ни о чём думать. Перебравшись через перила, госпожа стала у края султанской террасы. Обернувшись назад, она увидела в покоях мужа спящих Сулеймана и Фирузе. Сомнений больше не оставалось. Госпожа вынула из рукава стеклянный пузырёк, поспешно открыла его и, запрокинув голову назад, выпила содержимое одним глотком. Это твой конец, великая Хасеки Хюррем-султан. Последний воздух наполнит твои лёгкие, прежде чем сердце твоё разорвётся, а рот наполнится кровью. Законная жена падишаха смогла лишь осесть на холодный мрамор и прошептать что-то невнятное, прежде чем израненая душа её отошла к Создателю.

***

Ибрагим-паша ворвался в свои покои, громко захлопнув за собой двери. Весть о самоубийстве султанской жены повергла его в шок. Он наконец-то понял, к чему было это прощение и прощание. И эта, их единственная, ночь. Великий визирь осмотрел свой кабинет, словно почувствовал здесь чьё-то недавнее присутствие. Словно уловил в воздухе едва слышимый аромат рыжих волос. Он подошёл к столу, и взгляд его тут упал на открытую шкатулку. Сначала он взял в руки кольцо. — Хюррем, — улыбнулся сераскир, покрутив в руке перстень. Отложив украшение в сторону, мужчина достал свёрток бумаги и бережно его развернул. «Ибрагим, мой заклятый враг, ненавидимый мною дьявол, несносный грек. Я долго могу оскорблять тебя, ты ведь знаешь, но я не буду. Это, одно из немногих, письмо написанное моей рукой — последнее, что я оставила после себя. И кольцо. Я хочу, чтоб это украшение было погребено вместе с моим телом, Ибрагим. Я ухожу, Паргалы. Наверное, сейчас ты вспоминаешь прошлую ночь и мои последние слова. Я тоже много думала об этом. Вчера я отдала тебе своё тело, которое вскоре предадут земле, а сегодня — отдаю тебе своё сердце и душу. Лишь такой грешник как ты её примет. Я хочу, чтоб ты знал: я всецело доверяю тебе своих детей. Лишь ты один в силах предотвратить войну между ними. А ещё я доверяю тебя свои чувства. Ведь самое сильное из них — ненависть, — ты присвоил себе, Паргалы. А вчера ты забрал у меня и любовь. Прощай, Ибрагим. Уверенна, что меня ждут блуждания в Чистилище, пока ты не пойдёшь в след за мной, и наши грешные души не встретятся, дабы, скрепив ладони, отправится в ад. Целую твои лживые уста, что стали ядом для меня. Надеюсь, не забудешь. Навеки твоя султанша Хюррем.». Лёгкая улыбка коснулась его лица и он откинул голову назад. — Мы будем вместе гореть в приисподне, — прошептала грек. — И вкус кофе на твоих губах останется навсегда в моей памяти, как последнее воспоминание о тебе, моя госпожа.