По приказу

— Черт подери, Эрвин, где мой отряд? — злобным ураганом ворвался Леви в командорский кабинет. — Я отпустил всех в город. — Но я планировал ревизию на складах! — Забываешься, командор тут по-прежнему я. Через неделю вылазка за стену, ты не хуже меня знаешь — половина встретит там свою смерть. Пусть развлекутся напоследок. — Не лучшая идея. По городу опять поползут слухи, что разведотряд только и годен на то, чтобы глушить бочками эль да забавляться в борделях. — Это может быть последняя неделя в их жизни. — А что насчет тебя? — Леви ловко вскочил на стол и наклонился к командору, — Не ходишь по борделям? Эрвин позволил себе ответить на эту провокацию, чуть отодвинулся, положил руки на колени капитану и резко провел снизу вверх, замерев у самого паха: — Мне нет нужды. — Бордели — это отвратительно, — скривился тот, отстраняясь. — Да брось, я слышал, в Митре есть куртизанки, способные одним только словом довести мужчину до оргазма, даже не прикасаясь. — Чушь полнейшая. — Да? Как думаешь, а смог бы я… сделать это с тобой? Кончил бы ты по одному моему приказу? Леви шумно сглотнул и запустил руку в светлую шевелюру: — Похоже на спор. Что на кону? — Моя задница. Если выдержишь, я позволю тебе… в общем все, что захочешь. На первых порах это был вопрос тонкого равновесия сил в их и без того непонятных отношениях. Эрвин боялся, что, оказавшись в пассивной роли, попросту потеряет свой авторитет в глазах капитана и уже не сможет контролировать его дикий нрав. Но чем больше времени проходило, тем меньше его это волновало. Он давно уже искал повод капитулировать, но хотел сделать это достойно. И эта маленькая игра сейчас — как нельзя кстати. Эрвин и сам не верил, что такое возможно — довести кого-то до оргазма без единого прикосновения, и в голове уже проносились картинки одна откровеннее другой, где Леви брал его, так же грубовато и дерзко, как делал все остальное. — Ну так что? — спросил Эрвин, угадывая знакомый блеск в глазах Леви. — Одно условие. Ты тоже к себе не прикоснешься. — Гаденыш, — прошипел Эрвин, резко дернув того за ремень УПМ. — Постой, ты, кажется, говорил, что не будешь меня трогать, — отстранился Леви, перекидывая ногу на стул, между бедер командора. — Хочу раздеть тебя. Так откровеннее, и я… ничего не упущу. Мозолистые пальцы ловко расстегивали пряжки, путались в пуговицах, скользили по обнаженной коже. Леви следил за каждым движением командора, чувствуя, как внизу живота разливается приятная тяжесть. О, как любил он этот взгляд! Только с ним Эрвин становился таким… живым? Он обожал этот момент, когда спокойный, расчетливый и скупой на эмоции командор вдруг превращался в хищного зверя, а в глубине холодных голубых глаз загоралось пламя страсти и вожделения. Одной рукой Эрвин смахнул со стола ненужные тряпки, и капитан проводил их недовольным взглядом — его по-прежнему бесила эта привычка — наплевательски относиться к вещам, а ведь он буквально пару часов назад надел свежую форму. Вся ситуация уже безумно заводила Леви: он сидел на столе совершенно обнаженный, открытый, широко расставив ноги, и вопросительно глядел на своего командора. — Я вижу, эта игра уже не оставляет тебя равнодушным, — Эрвин скользнул взглядом на полувставший член своего любовника и откинулся на стуле, увеличивая пространство между ними, — Тогда я, пожалуй, начну… Помнишь учебку в лесу месяц назад? Когда мы оставили всех разбивать лагерь, а сами удрали в чащобу, как подростки… — Ты мне всю спину подрал о ту сосну, — буркнул Леви, поводя плечами. — Не помню, чтобы ты жаловался, зато помню, как грыз костяшки, как боялся, что на твои глухие стоны придет кто-нибудь из новобранцев… Это чувство, что нас могут застукать в любой момент... Заводит, верно? Ты ведь не выдержал в конце — взвыл на весь лес. Думаешь, никто не догадался? Леви шумно выдохнул и уже потянулся к окончательно вставшему члену — так хотелось прикоснуться к себе, провести ладонью вдоль напряженной плоти, сжать в кулак, оттянуть и передернуть, резко, до боли, до звезд перед глазами. — Руки! — грубо оборвали его. — Положи их за спину и смотри на меня. Что-то дрогнуло внутри от этого властного тона, и, не смея ослушаться, Леви откинулся назад, опираясь на локти, чувствуя кожей это желание, напряжение, что висело в воздухе. — А три дня назад, помнишь? Как завалился ко мне дерзкий, хмельной от желания. Я так устал в тот вечер, но ты словно демон, грязный инкуб, для которого я всегда найду силы. Сколько тогда длился наш марафон? Три часа? Пять? Ты ведь знаешь, как я люблю тебя… такого. Люблю, когда насаживаешься на мои пальцы, а губы твои что-то бессвязно шепчут. Люблю, когда просишь медленнее, но спустя пару мгновений сам срываешься в бешеный темп… Леви вздрогнул: воспоминания прошлых дней и ночей проносились в голове, а перед глазами был он — источник, причина, спусковой крючок… И так хотелось наплевать на грязную эту игру, обвить ногами, притянуть к себе, впиваясь жадным поцелуем — а потом кусать, царапать, целовать, оставляя синяки и засосы — символы своей власти. И чтобы потом, утром, на тренировке глядеть на командора и точно знать, как выглядит он без одежды, как ходят гладкие мускулы под кожей, помнить каждую родинку и каждый шрам… — А знаешь, чего бы я хотел прямо сейчас? — Эрвин придвинулся, заглядывая в глаза, и от этой близости начинало потряхивать крупной дрожью. — Прикусить тебя вот тут. Эрвин провел рукой по своей шее, пристально глядя в глаза, и Леви не смог отвести завороженного взгляда. — ...и ты бы прогнулся и выдохнул. Всегда, всегда ты делаешь так. А потом я спустился бы ниже, к ключицам, и дальше, к соскам, чтоб лизнуть их самым кончиком языка, совсем как ты любишь… Они у тебя такие чувствительные… Капитан со свистом втянул воздух. Он был готов поклясться, что словно чувствует все, о чем говорит Эрвин: и шершавые ладони где-то между лопаток, и мягкие губы, что скользят по обнаженной груди. Член дернулся, и Леви инстинктивно подбросил бедра. — Только посмотри на себя. Течешь, как сучка. Изгваздал мне весь стол. Леви опустил глаза, не в силах отвести их от собственного напряженного члена, с красной, налитой кровью головкой, что истекала тонкими нитями смегмы. Командор прав — под ним едва ли не целая лужа. Отвратительно. Грязно. Но заводит еще больше. — Встань и подойди к окну. Этот тон не терпел возражений, неловко он сполз со стола и на негнущихся ногах доковылял до подоконника. Он мог бы увидеть безлюдный полигон перед казармами, мирно пасущихся лошадей, но перед глазами был белый туман, и единственное, что сейчас имело значение, это Эрвин, который поднялся со стула, зашел за спину и снова приказал: — Не смей закрывать глаза — смотри на меня. Леви трясло. Судорожно цеплялся он за занавеску. Отчаянно хотелось дотронуться. До себя. До него. Сделать хоть что-нибудь. Недоступная близость сводила с ума. Но он только откинулся назад и, запрокинув голову, покорно заглянул в глаза своего командора — почти черные из-за огромных зрачков. И захотелось прогнуться в пояснице еще больше, потереться задницей о его пах, почувствовать эти сильные руки, что притягивают к себе, лишают воли. Эрвин наклонился ближе и прошептал в самое ухо: — Я бы загнул тебя прямо здесь, у окна. И даже если бы внизу собрался весь легион — меня бы это не остановило. И ты бы стонал и умолял меня продолжать, кусал бы губы и сам насаживался на мой член на глазах у всего отряда. И я драл бы тебя, не жалея, как в последний раз. Леви представил себе недоуменные лица сослуживцев, столпившихся во дворе, глядящих, как их командор натягивает сильнейшего воина человечества, как последнюю шлюху, и от этого стало сразу так стыдно, сладко и хорошо… Леви поджал ягодицы и толкнулся вперед, сдерживаясь из последних сил. Но где-то сверху донеслось жаркое: — И знаешь, что бы я тогда сделал? Я бы приказал тебе — кончи, Леви, кончи для меня. Эти слова словно сорвали плотину, и, вцепившись в тюль, с риском сорвать к чертям гардину, Леви понял, что его накрывает оргазмом, а по телу проносятся сумасшедшие судороги наслаждения. Его затрясло, колени подогнулись, и он бы завалился на пол, если бы не крепкие руки командора, что успели подхватить в последний момент. Они сидели на полу, обнявшись, пока Леви, оглушенный оргазмом, пытался прийти в себя, Эрвин покрывал его невесомыми поцелуями — в плечо, в шею, в затылок. Тело безвольное и мягкое как вата, но капитан нашел в себе силы поймать Эрвина за подбородок, увлечь в поцелуй, мстительно прикусить губу и с сожалением прошипеть: — Походу, не видать мне твоей задницы, как своих ушей...