До скорого

У неё больше нет тела. В смысле, настоящего, так что, вероятно, она может выглядеть, как угодно, но из странной сентиментальности сохраняет тот облик, в котором умерла. Или думает, что сохраняет. Зеркал тут нет, так что остаётся только опираться на собственные представления о себе. Ещё тут нет верха и низа, так что она полагается на внутреннее чутьё и решает, что низ там, где её ноги. Которых у неё, пожалуй, быть не должно. Наташа в очередной раз шевелит ступнями в пустоте. Если это и самообман, то её вполне устраивает качество работы собственного воображения. Сложнее всего со временем: она даже примерно не представляет, есть ли здесь время и сколько его прошло, и зарубки на стене не сделаешь за неимением последней. Беспокоит ли мертвецов время? Додумать эту мысль она не успевает. – Ну привет. А вот он выглядит совсем не так, как в последний раз, когда она его видела. Эту мятую майку нужно запретить или хотя бы выбросить. Вместе со штанами. – Привет. – Голос хриплый то ли из-за отсутствия у неё голосовых связок, то ли из-за того, что она давно ими не пользовалась. – Мне тут одна птичка на стреле принесла рассказ о том, что ты учудила. – Хмурится, будто правда не понимает, что это на неё нашло. – Стоило мне испариться ненадолго… – Тебя не было пять лет! – И разве это повод перестать подкрашивать корни и умереть? Меня и дольше, так сказать, не бывало в активном состоянии. Жестоко, но верно. И не то, что Наташа хочет слышать в своём нынешнем состоянии: – Раз уж ты – продукт моего подсознания, мог бы для разнообразия побыть милым. – Подсознания? Серьёзно? У тебя сознание-то сейчас есть? Глаз у неё тоже нет. Теоретически. Она всё равно их закатывает, чтобы его побесить. Бесить его – это ей никогда не надоедало и не надоест, но всё же есть и более важные вещи. – Скажи... у нас... всё получилось? – А то ты сама не знаешь. – Он смотрит снисходительно, словно она какую-то глупость сморозила, и Наташа на миг задыхается от облегчения. – Как там Тони? – Ты же знаешь Тони. О да, она знает Тони. Это знание клещами впивается в отсутствующее сердце. И это по-настоящему, совершенно реально больно. – А как?.. – Она справлялась, когда он был жив, справляется и сейчас. – А Стив? – Ты же знаешь Стива. – Теперь его очередь закатывать глаза. – Всех удивил? – Она смеётся. – Ещё как! – Ну и как он? Он пожимает плечами: – Выглядит фигово, но счастливым. – А ты как? – Тоже выгляжу счастливым. Послушай, – он ненадолго умолкает, – я всё хотел спросить: у тебя случайно не осталось клона? Или там двойника из другой временной линии? От всей этой ботвы с временными линиями крыша едет, но перспективы открываются просто волшебные. Наташа мотает головой: – А я хотела спросить, что вообще происходит? Ты воскрес, я умерла – как так вышло, что мы встретились и мило болтаем? – Может, у нас вулканская связь разумов? – Он явно гордится собой и своим пониманием культурного контекста. – Только не говори, что коротаешь время за просмотром дурацких сериалов. – И вовсе он не дурацкий! – Но объяснение дурацкое: никто из нас не вулканец. – Подловила. Хотя лично я уже не удивился бы и вулканцам. – А ты, – Наташа колеблется, но всё-таки продолжает: – Эти пять лет... тебе было спокойно. – Нет. – Он качает головой и смотрит серьёзно и печально. – И тебе не будет. – Ну ещё бы, – Наташа фыркает, – если ты будешь ошиваться поблизости. «Поблизости» идёт рябью. Это неприятно. Время, которого здесь всё-таки, наверное, нет, вышло. – До скорого. – Он машет рукой и пропадает. – До свиданья, – шепчет Наташа, вися посреди нигде. В Нью-Йорке Баки просыпается и рывком садится на постели. Сон он увидел впервые с сорок третьего.