Оксюморон

      Утратить физическую независимость не означает расстаться с жизнью. Так ей твердили с того самого дня, который перевернул всю её жизнь. И знаете, её жизнь была прекрасной, волшебной и просто идеальной. Жаль, что поняла она это только после трагедии, сломавшей всё, что у неё было… Сначала она крепилась, сжимала зубы и шла вперёд, пытаясь жить так, как жила раньше, но… Терпение и любовь к жизни рано или поздно заканчиваются у всех, а у Маринетт всё это закончилось слишком быстро. Без друзей, без тех, кто мог её понять она затухала и увядала, не помогала даже поддержка родителей. И она начала искать решение в Интернете, находила клиники, читала о протезах и других подобных вещах, старалась уцепиться за интерес к жизни, но именно её усердные поиски несуществующего окончательно сломали и без того хрупкую, побитую Судьбой девушку… Она наткнулась на слова одного из врачей неизвестной клиники и не могла отделаться от желания найти эту больницу и решить всё окончательно и просто:       — Неизлечимо больных мы избавляем от мучений и боли, от ощущения собственной никчёмности и ежедневных пыток. Поверьте, они подвергались им каждый день своей жизни. Они ненавидят свое беспомощное состояние. Они чувствуют себя обделёнными, и яростно ненавидят это. Они умирают, просыпаясь. Они не могут изменить себя и свое положение. И нам этого никогда не понять. Для вас процедура элиминации кажется ужасной лишь потому, что вы здоровые и полноценные. Вы не были в их шкуре. А Маринетт была и теперь страстно желала покончить с жизнью именно этим путём, её останавливали только родители, которых она по-прежнему сильно любила. Маринетт Дюпен-Чен — обычный подросток, который ходит в школу, не имеет друзей или приятелей, держится особняком и терпит сочувствующие взгляды прохожих. А всё почему? Потому что она ездит в коляске и никогда больше не сможет ходить. Но это не повод ненавидеть свою жизнь, верно? Жаль, что сама Маринетт так не считает…       — Доброе утро, мам, пап, — девушка привычно крутит колёса, останавливая кресло рядом со столом.       — Привет, милая. Как спалось? — мать девушки Сабина ставит перед дочерью тарелку с хлопьями и стакан сока, ласково гляда на её хмурое лицо.       — Отлично.       — Почему тогда такая грустная? — Том неловко ставит на стол тарелку с ещё горячими и дымящимися булочками.       — Сегодня первый учебный день, пап. Почему я не должна быть грустной? — Маринетт вяло ковыряет ложкой в тарелке, периодически топя хлопья в молоке. Она ненавидит школу.

***

      Этот день никак не отличался бы от других, если бы не несколько больших «но»: во-первых, она смогла найти подругу. Ну или просто очень хорошую знакомую, которая в будущем может стать такой же хорошей подругой. Алья. Первый человек в жизни Дюпен-Чен, не посмотревший сначала с ужасом на её ноги, а потом на неё саму с ненужным никому сочувствием. Наверное, именно это девушку и привлекло. Потому что других причин она не видела. Во-вторых, в её и так несладкой жизни появилась очередная трудновыполнимая задача, за невыполнение которой она может лишиться жизни: спасение своей тушки от обезумевших монстров, внезапно появившихся в Париже. А без ног и с коляской делать это было труднее. На счастье теперь рядом была Сезер, готовая помочь и взамен ничего не требуя. И это невероятно успокаивало. Маринетт вымученно улыбается, когда заканчивает разговор с взволнованными родителями, и медленно направляется в свою комнату, с трудом крутя колёса уставшими руками, но даже не думает принимать чью-либо помощь. Хоть что-то она должна делать сама, верно? Добравшись до комнаты, Дюпен-Чен аккуратно пересела на мягкий диван и начала выполнять ежедневную норму упражнений для ног, делая всё механически, без эмоций и чувств, потому что привыкла, и эти упражнения надоели ей до зубного скрежета. Маринетт перевела взгляд на столик, стоящий рядом, и замерла, увидев перед собой красивую шкатулку с замысловатым красным узором на поверхности цвета горького шоколада. Неужели от родителей? Обычно они не заходят в её комнату — так захотела сама Маринетт, однако другого объяснения нет. Девушка с трудом дотянулась до коробочки, в очередной раз проклиная свои бесполезные ноги, и аккуратно открыла, пытаясь не закрывать глаза из-за яркого света, который тут же полился из шкатулки. Дюпен-Чен недовольно сморщилась, опуская веки и прикрывая их руками. Настроение упало ниже, чем было после знакомства с Альей, и всё из-за таких мелочей, как обыденные упражнения и яркий свет из непонятной шкатулки. Такая раздражительность не нравилась никому, даже самой Маринетт, но поделать она ничего не могла, а врачи все как один говорили, что для её положения это естественно и единственный выход — это какой-нибудь санаторий. Девушка не собиралась с ним спорить, но и в санатории ехать не хотела, оставалось только смириться. Наконец, ей удалось разглядеть маленькие серёжки-гвоздики красного цвета с чёрными точками, лежащие на тёмной бархатной подушечке. Маринетт фыркнула и громко закрыла крышку, пытаясь скрыть обиду и подступившие слёзы. Она не хотела плакать сейчас, не хотела отпускать к чертям несколько недель выдержки. Но… Что делать, когда так жестоко шутят? Серьги — самое худшее, что придумал человек, после машин и светофоров. Маринетт усмехнулась и поджала губы, когда воспоминания накрыли её с головой. Десятилетняя девочка с ярко-голубыми глазами и чёрными волосами, отливающими синим, бодро шла по тротуару, заметно обгоняя родителей и широко улыбаясь. Она — взрослая и самостоятельная, а ход в далеке от родителей поддерживал иллюзию этой самой самостоятельности. Сегодня она хотела проколоть себе уши и надеть первые в жизни серёжки-гвоздики розового цвета в белый горох. Милый сарафан нежно-голубого цвета развивался на ветру, а хвостики за спиной подпрыгивали при каждом шаге. Ей нравился этот день. В этот момент она готова была обнять весь мир, просто потому что у неё словно выросли крылья за спиной, а в животе летали бабочки. Ей нравилось голубое небо, запах выпечки, торопливо шаги родителей и тихие голоса прохожих. Но больше всего ей нравилось осознание того, что совсем скоро у неё в ушах появятся серёжки. Девочка улыбнулась ещё шире и посмотрела на яркое солнце. Оно ей тоже нравилось. Опустив взгляд с неба на землю, Маринетт начала часто, часто моргать, чтобы прогнать тёмные пятна перед глазами, которые появились из-за небесного светила. Немного ускорив шаг из-за того, что за спиной послышались приближающиеся голоса родителей, девочка неожиданно споткнулась и почувствовала удар чего-то твёрдого и горячего. Над ухом просвистел гудок автомобиля, из лёгких вышибло весь воздух, вокруг послышались крики и плач, перед глазами маячит светофор, раздражая своей яркостью, но самое страшное — ноги, которые буквально пылали от боли. Запоздало Маринетт поняла, что лежит на твёрдом разгорячённом асфальте, а по щекам текут слёзы. Поднявшись на локтях и раздирая на них кожу, девочка посмотрела на свои ноги и в ужасе распахнула глаза, не веря увиденному. Везде была кровь. Красная и горячая. Маринетт опустила голову обратно на асфальт и опустила веки, уже не чувствуя прикосновений родителей и не слыша их судорожных слов и всхлипов. Перед глазами стояла кровавая пелена, застилая собой всё вокруг, а девочка проваливалась в небытие, заранее зная, что в тот момент, когда она снова взглянет на мир, что-то кардинально изменится. И эти изменения будут не в лучшую сторону. На разбитых губах появилась слабая улыбка и Маринетт окончательно окунулась в темноту, так и не получив свои серёжки-гвоздики розового цвета в белый горох… Дюпен-Чен скривила губы и снова открыла шкатулку, рассматривая каждую деталь незамысловатых серёжек. В груди что-то сжималось, но слёзы отступили, чему девушка была несказанно рада. Вдруг Маринетт почувствовала лёгкое, почти невесомое прикосновение к щеке, после которого послышался тихий грустный голос:       — Здравствуй, Хранительница. Дюпен-Чен нахмурилась, смотря на маленькое красное существо в чёрный горох. Миниатюрные ручки и ножки, худенькое тельце и непропорционально большая голова даже умиляли.       — Хранительница? Существо улыбнулось более тепло и пристально посмотрело в глаза собеседнице.       — Теперь ты — человек, охраняющий один из могуществейнеших Камней Чудес — серьги Божьей Коровки. Хранитель выбрал тебя и теперь ты сможешь оберегать этот город. Камни дадут тебе огромную силу, а твоя светлая душа направит эту силу в нужную сторону, — существо важно кивнуло и вдруг перешло на другой, более обыденный и простой тон, — я твой квами, буду давать тебе силы и помогать, создам защитный, волшебный костюм, меня зовут Тикки. А тебя? Девушка во все глаза смотрела на маленькую «феечку», не веря тому, что с ней может произойти подобное. Что подобное вообще может произойти! Но убедительный тон явно волшебного существа и до сих пор свежие, пугающие воспоминания о живом камне с головой представляли с собой нерушимые аргументы. И девушка захотела поверить. С каждым словом Дюпен-Чен всё больше и больше вдохновлялась, думая о будущем, о том, что ждёт её впереди, о том, что магия существует, о том, что ей, похоже, невероятно повезло… Пока не вспомнила про свои ноги.       — Маринетт, — голос до невозможности безжизненный и сухой, — Я не смогу защищать город, Тикки, — она с ненавистью указала на свои ноги и поджала губы. Квами только улыбнулась и продолжила говорить:       — Твоя сила — это сила Исцеления, сила Удачи. Твой напарник — твоя противоположность, сила Разрушения и Невезения. У тебя есть особая дополнительная способность, которую использовать можно только один раз, а после её использования костюм на тебе исчезнет через пять минут. Она называется «Супер шанс». Вы будете сражаться против человека, который использует силу одного из Камней Чудес в своих корыстных целях. Он способен заражать людей и давать им силу, при этом управляя, как кукловод марионетками. Ваша с напарником цель…       — Тикки…       — …Найти предмет, в который вселилась акума — демон, насылаемый хранителем камня Мотылька, и сломать его. — Продолжила квами, игнорируя злой и одновременно печальный взгляд девушки. — Потом ты обязательно должна поймать и очистить этого демона, иначе станет очень туго. Вроде бы всё. Можешь трансформироваться и опробовать свои способности, — Тикки посмотрела на Дюпен-Чен, у неё в глазах плясали чертята, — просто скажи «Тикки, давай» или «Тикки, действуй», ещё можно «Тикки, трансформация». Маринетт…       — Я не могу быть героем, Тикки, и ты это прекрасно видишь.       — Маринетт, — маленькая ладошка снова коснулась её щеки, — просто попробуй, ладно? — огромные глаза не могли принять отрицательного ответа. Девушка улыбнулась сквозь слёзы и пробормотала, ни на что не надеясь, почти рыдая, «Тикки, действуй». И в следующую секунду комнату озарила розовая вспышка.