Поздно

Закатное небо полно красок, но вот только уже слишком поздно для захода солнца, и дома Тину встречает темнота, пробирающаяся сквозь окна. На часах почти полночь, и времени, чтобы выспаться, немного, учитывая, что съёмки начинаются в двенадцать дня. Кароль, заверив Пашу, что он может спокойно ехать отдыхать, входит в дом и, включив свет, опускается на тумбочку и скидывает с себя кроссовки. О столь позднем ужине не может идти и речи, поэтому она просто наливает стакан воды, кидая туда дольку лимона. Медленно поднимается по лестнице, ведущей на третий этаж, и буквально заставляет себя пойти в ванную, чтобы смыть макияж и принять душ. Кароль вымотана так, что даже закрыть кран — для неё сегодня практически непосильная задача. Тина, особенно тонко чувствующая вечернюю пустоту, входит в спальню и зажигает над косметическим столиком неяркое бра, отчего комната наполняется тёплым жёлтым светом. Подходит к зеркальному шкафу и достаёт шёлковую пижаму цвета альпийской лаванды. Быстро переодевшись, высвобождает влажные волосы, таившиеся под полотенцем, и смотрит в зеркало, внимательно вглядываясь в своё отражение. Лёгкая маечка на бретельках подчеркивает выпирающие ключицы и грудь, ставшую заметно больше в связи с её интересным положением. По-прежнему плоский живот и идеальные ноги, практически не прикрытые короткими шортами. Мокрые пряди волос падают на хрупкие плечи и выглядят чуть темнее, чем обычно. Отсутствие косметики подчёркивает пустой взгляд, и Тина сейчас — настоящая, потому что сняла с себя последнюю маску в виде красной помады. Смотрит на себя и не узнаёт эту бледную девочку, которая ещё пару часов назад дивой расхаживала по сцене в свете десятков ламп. Тина не спеша проводит рукой по лицу, будто желая проверить, ответит ли отражение встречным жестом. Точно ли это она? Девочка в зеркальном отражении вынуждает её быть женщиной. Сильной и роковой. С принципами и уважением к самой себе. И все эти маски — не хитрый ход, а вынужденная мера. Чтобы остаться на плаву, а не потонуть, захлебнувшись собственным унижением. Тина аккуратно берёт со стола баночку с кремом и опускается на кровать, присаживаясь напротив зеркала, так внезапно открывшего для неё подлинность её образа. Мягкими и плавными движениями втирает крем в бархатную кожу и ощущает, как лицо приятно охлаждает спасительное средство. Кароль тонет в чёрном океане собственных мыслей и, наивно полагая, что темнота спасёт её от наводнения, выключает свет. По привычке ставит будильник на без четверти восемь и забирается под одеяло, пряча покрывшееся мурашками тело от холода. Позволяет себе минутную слабость — уронить горячие слёзы на подушку. Ей противно от собственной жалкости, и, перевернув подушку стороной, на которой успели побывать слёзы Кароль, вниз, Тина забывает о том, что плакала в эту ночь. Пустота гремит музыкой тишины, и прозрачный взгляд Тины теряется в темноте. За внешним спокойствием скрывается душа, которая мечется в агонии, желая кричать о том, каково это — мёртвой ложиться в кровать. «Завтра снова видеть его» — повторяет про себя сотню раз и, кажется, на сто первый ей удаётся смириться. Кароль никогда не жалуется на жизнь, но, чёрт возьми, горько, когда любовь, которая должна была стать спасением, обернулась стихийным бедствием. Мысли-мысли-мысли стаей птиц беспокойно кружат над певицей, и Кароль, закрыв глаза, ставит ночную тревогу на паузу. Поворачивается на бок, набрасывая на холодные плечи одеяло, раскидывает пшеничные волосы по подушке и медленно проваливается в долгожданный сон. Кошмар, в котором Потапенко безостановочно кружит Тину в тренерском кресле, становится явью, когда, открыв глаза среди ночи, Кароль понимает, что спальня вращается вокруг неё. Тина медленно поднимается и свешивает ноги с кровати, но ещё пару минут не решается встать. Кароль одна, и ночная ловушка захлопнулась. В груди нарастает волнение, и, кажется, Тина впервые понимает — она беременна. Осознание молнией пробивает виски, и она, наконец, чувствует ответственность. Как на зло, стакан с водой забыт на кухне, и Кароль придётся преодолеть расстояние до первого этажа. В панике хватает телефон, чтобы позвонить своему врачу, но в последний момент решает, что вовсе не так всё плохо, чтобы будить человека среди ночи. Встаёт, и головокружение, словно таившееся за углом, настигает с новой силой. Тина, хватаясь за всё подряд, доходит до лестницы и останавливается, чтобы отдышаться, отмечая, что ей ещё никогда не было настолько плохо. Оступается на предпоследней ступеньке, но, вцепившись в перила, сохраняет равновесие, может быть, спасая тем самым зарождающуюся внутри себя жизнь. Как только оказывается у обеденного стола, трясущимися руками хватает стакан и в одно мгновение его опустошает. Находит аптечку и, отыскав нужные таблетки, разочарованно возвращает их на место, вспоминая, что по указу врача единственное успокоительное для неё — травяной чай. Пока чайник шумом окутывает кухню, Тина, опираясь руками на стол, медленно опускается на стул и облегченно выдыхает. Пятнадцать минут, и ей немного легче. Не рискуя подниматься обратно в спальню, Тина ложится на диван в гостиной и настраивается на какой-никакой сон, закрывает глаза и точно знает, что это ночь ей была дана для того, чтобы осознать главное — она снова станет мамой.

[...]

Без пятнадцати восемь, и Тина, отключив будильник, окончательно просыпается. Оглядевшись, она тут же вспоминает прошедшую ночь и отмечает, что чувствует себя гораздо лучше. Времени немного, и Кароль, совершив все свои утренние процедуры, стоит у плиты и готовит овсянку, надеясь, что сегодня обойдётся без утреннего токсикоза. Ночные события заставили Тину вспомнить все предписания врачей, поэтому этим утром Кароль, всё-таки, завтракает, практически через силу пихая в себя кашу, не забывает про гормональные препараты, назначенные обеспокоенным её угрозой врачом, и по возможности сидит, стараясь ограничить физическую активность. Но это лишь утро, и Тина честно себе признаётся: в течение дня всё это невозможно. Потому что у неё «работа». Потому что она «должна». Потому что у неё «ответственность и обязанности перед людьми, Паша!». Всё это Тина старательно пытается истолковать по телефону Орлову, не желающему слушать подобные высказывания от певицы. — Я тебе сказала, езжай сразу в павильон, — просит Пашу, в очередной раз заверив, что всё в порядке. — Пока ты по пробкам доберёшься, пройдёт уйма времени, и мы всё равно опоздаем. Я вызову такси и к половине одиннадцатого буду на месте. — Не нравится мне это, но ты права — пробки восемь баллов, — неохотно соглашается и заводит машину. — Ладно, Кароль, убедила. Гримёров я предупрежу, они тебя пол одиннадцатого будут ждать. Ты давай аккуратнее там. На связи. Отключившись, Кароль вызывает такси и, бросив телефон в сумку, спешно идёт собираться, чтобы уложиться в двадцать минут, отведённые на ожидание автомобиля.

[...]

— Вот здесь остановите, пожалуйста, — просьба сопровождается тяжёлым вздохом, и водитель не сразу понимает, почему Кароль желает выйти за несколько метров до входа в павильон. — Прям здесь. Автомобиль тормозит, и Тина, находясь в каком-то тумане, благодарит мужчину, нервно дёргая дверную ручку. Её впервые укачало в машине, и Кароль даже подумывает попросить помощи у водителя, но быстро оставляет эту идею. Разберётся сама. Потапенко, только прибывший на съёмки и явно невыспавшийся, устало плетётся по парковке, когда замечает подъехавшее такси. Не скрывает своего удивления, видя, как открывается дверь и из машины показывается Тина, неуверенно ступившая на асфальт. Лёша не спешит зайти в павильон и скрыться от неприятной погоды, потому что замечает, как Кароль опирается рукой на дверь и, опустив голову, застывает. — Тина, — подбегает к дрожащей певице и наклоняется к ней, пытаясь разглядеть её лицо, скрывающееся за упавшими локонами. — Всё в порядке? Обеспокоенный и напуганный, Лёша разжимает её ладонь, которая так крепко вцепилась в верхнюю раму двери, и позволяет Тине облокотиться на его руку, такую необходимую в этот момент. Помогает Кароль сделать неуверенный шаг, хлопает дверью и быстро расплачивается с таксистом. Потапенко не паникует и старается облегчить для Тины её задачу номер один — устоять на ногах. Пока Кароль крепко сжимает его ладонь, Лёша поддерживает её утомлённое тело, положив руку на её талию. И это прикосновение, как разряд в тысячу вольт, который мгновенно приводит Тину в чувства. Кажется, его тёплая ладонь чувствуется даже через пальто, разделяющее их в этой близости. Ощущение его прикосновений на своём теле выворачивает душу и режет по больным воспоминаниям. — Убери, пожалуйста, руки, — практически шепчет и разжимает ладонь, переставая цепляться за него, как за спасательный круг. Не готов с ней спорить. Ровно так же, как и отпускать. — Давай я помогу, — старается говорить спокойнее, чтобы не стало хуже. Протягивает руку, но Кароль игнорирует, по-прежнему продолжая стоять на месте. — Мне не нужна ничья помощь. В особенности твоя, — собирает последние силы, чтобы звучать резко и однозначно, но, к сожалению Кароль, Потапенко сегодня так быстро сдаваться не намерен. — Иди, пожалуйста, куда шёл. В момент почти обезумевшие глаза Тины выдают её страх, когда низ живота начинает резко тянуть. И это не норма. Это то, о чём предупреждал врач, настаивающий на срочной госпитализации. Кароль нужно сесть. Но гордость и принципы она ставит выше их общего ребенка. Уж точно не подобным образом Потапенко должен узнать о беременности. Вернее он вообще не должен узнать. И сейчас для Тины это первостепенная задача. Она решает немного потерпеть и мысленно умоляет небеса простить ей этот жестокий выбор, в котором заведомо не учтена жизнь. — Тин, прекрати, — с мало скрываемым раздражением. — Я же вижу, что тебе нехорошо. На лице Кароль появляется лёгкая усмешка — да, Потапенко проницательный. Но ей не до шуток. Тина едва терпит неприятные ощущения, пронизывающие живот, и старательно рисует невозмутимость на лице, чтобы не выдать своё реальное состояние. Она боится за ребёнка, и паника, нарастающая в груди, призывает её, до крайности безответственную, сделать хотя бы что-то. Тина медленно направляется ко входу, с сожалением отмечая, что им с Лешей, по удивительному совпадению, в одну сторону. — Тебе показалось, — отвечает, не оборачиваясь, пока Потапенко сам не настигает её. — Дай пройти. — Давай я просто просто помогу, — повторяет и инстинктивно хватает её за локоть, когда она в очередной раз покачнулась. — Ночью приморозило. Здесь скользко. Кароль поднимает голову, и Лёша ловит на себе её взгляд, кричащий о том, как же не вовремя он оказался на парковке. И вообще в её жизни. — Я в состоянии увидеть лёд и обойти его, — язвит и замечает, как у Потапенко заиграли скулы от злости. — Убери руки. Лёша сдаётся, посчитав, что она слишком много на себя берёт, и остаётся на улице ещё пару минут, позволяя ей уйти. Позже заходит в павильон и ненавидит себя за халатное отношение к ней, особенно хрупкой сегодня, оглядывается и, не заметив певицу, надеется, что с ней всё хорошо. Признаётся себе, что до Кароль ему не всё равно, и находит это нормальным — ведь когда-то они были друг для друга чуть больше, чем коллеги. С Кароль сложно. И он рад, что всё в прошлом. Вот только не знает: правда это или самообман?

[...]

За гримстолом сидит совершенно другой человек. И дело не в макияже. Кароль переступила порог павильона, и это значит, что нужно держать лицо. Позволив себе отдохнуть не более, чем две минуты, Тина отдала себя в руки визажистам и уже почти полтора часа сидит перед зеркалом, настраиваясь на большую съёмку. Про тянущий живот, боль от которого, к слову, чуть утихла, она, конечно, Паше не сказала. Про разговор с Потапенко тоже. Поговорив по телефону с мамой, не знающей, что происходит в жизни дочери, и заверив, что «всё хорошо, съёмки отлично», небрежно бросила телефон на стол. Успокоила всех, кроме себя. «На сегодня лжи достаточно, Тина,» — успевает подумать, прежде чем на пороге гримёрки появляется Потапенко, которому не давала покоя их утренняя встреча. — Как ты? — осторожничает и подходит к ней, сидящей под светом жёлтых лампочек. — Лучше? Тина начинает нервничать, когда понимает, что стилистка, заканчивающая работу над причёской, — свидетель этого ненужного разговора. — Потап, — произносит, и его словно ударяет шаровая молния — так беспощадно звучит её обращение. — Ты, наверное, забыл, что для тебя я существую исключительно на съёмках, — сама от себя не ожидала такого видимого равнодушия и, потянувшись за телефоном и нажав кнопку блокировки, дожидается пока засветится экран. — А до них ещё десять минут. Потапенко пропускает слова мимо ушей и косится на стилистку, не решаясь спросить прямо. Плевать. В конце концов, его уже давно не волнует, кто и в каком контексте его обсуждает. — Я хотел узнать, как ты себя чувствуешь, — Кароль слышит раздражение в его голосе и смотрит в зеркало, прожигая взглядом его отражение. С минуту оба не сводят друг с друга глаз, пока Тина не сдаётся первой, понимая, что Лёша не намерен оставлять разговор на потом. — Ты выглядела не очень. — Благодарю за комплимент, ты очень любезен, — ухмылка. — Это всё? Терпение Лёши перевалило за все точки максимума, и Потапенко стучит по столу, отчего сердце Кароль на мгновение прекращает ход. — Всё, — хлопает дверью и торопится на съёмочную площадку — импровизированную сцену для их личного спектакля.

[...]

Потапенко последний выходит на сцену и, встречая публику, здоровается с коллегами, будто только что не беседовал с ними за кулисами. — Я так сумую за тобою, — подходит к Тине и тянет руки, чтобы приобнять, зная, что сейчас она — заложница обстоятельств, вынуждающих её ответить взаимностью. Потапенко звучит так честно и искренне, что Тина покрывается мурашками. — Тебе відсадили. Она верит каждому слову и, кажется, напрочь забывает о том, какая с недавнего времени пропасть между ними. Привстаёт и чуть наклоняется, позволяя себя поцеловать. — Я так сумувала, цілий тиждень! — уже привыкла измерять время неделями. Улыбается, садится в кресло и словно просыпается от дурного сна, не понимая, что сейчас произошло. Время шло медленно, а по ощущениям Кароль так вообще — остановилось. Тина чувствует, как затуманенное сознание снова подкрадывается к ней, готовясь накрыть с головой. Она всецело отдаётся процессу съёмок, отдавая последние силы. Конвейер участников, каждому из которых нужно подарить хоть малую частичку своего внимания. Она отчаянно старается не выпадать из работы, старается «присутствовать». После очередной исполнительницы Кароль вновь ощущает, как низ живота начинает сильно тянуть. Старается не обращать внимание, но нарастающее внутри волнение стучит в висках, ведь Тина знает: при угрозе прерывания беременности — это очень тревожный звонок. Проводив нового участника команды за кулисы, Тина понимает, что боится сделать даже шаг, который с каждой минутой забирает всё больше сил. — Дан, я тебе расскажу, — с трудом поднявшись по лестнице, обращается к Балану, беззаботно рассиживающемуся в кресле. — Раньше мне Потап подавал руку, ему легко вот здесь было приходить, — её «раньше» эхом отдаётся у Лёши в ушах. — Помогай мне, пожалуйста! Орлов, наблюдающий за всем из первого ряда в зале, понимает, что, видимо, дела Кароль слишком плохи, если она просит помощь. Для самой Тины это решение далось непросто, но в нём она видела единственный выход, чтобы выдержать съёмку и не рисковать здоровьем ребёнка. — Я буду подавать! — кричит Потапенко, в котором закипает то ли ревность, то ли беспокойство, поселившееся в душе ещё несколько часов назад. — Или ты вернись в семью! — не понимает, зачем это говорит и тут же жалеет о своих словах. Все смеются, и только эти двое понимают истинное значение неосторожно брошенной фразы. — Уходя, уходи, — выстрел на поражение. Потапенко не отдаёт себе отчёт за сказанное и как только понимает, что сказал, ненавидит себя за неосторожность. — Ухажёр! — Тина талантливо отшучивается, будто все стрелы пролетели мимо, не задев и не коснувшись того, что ещё болит. — Сдаться ты всегда успеешь — я процитирую классика, — Потапенко умело переводит тему, и они возвращаются на свои места, словно ничего не было. Оба на взводе, когда на сцену выходит следующая участница — Карина Арсентьева. Молния между ними сверкает второй раз, когда Лёша, не раздумывая, нажимает на кнопку, под которой выведена фамилия Кароль. Это становится последней каплей, и Тине обидно до слёз. Сжимает зубы, дослушивает песню и берёт слово, стараясь смягчить чуть охрипший от волнения голос. — Я розвернулася до тебе, але вона не горить, — в отчаянии нажимает на кнопку ещё пару раз и слегка улыбается. Она осознаёт: дело не в участнице, дело в самом факте — он её заблокировал. — Знаешь, що це значить? Це таки новi правила тут — що тi, хто дуже люблять, можуть заблокувати, — печальный голос обнажает чувства, и Потапенко знает, про что она говорит. — Вiд любовi великої, напевно. Желает успехов и теряется в мыслях, положив руки на живот и надеясь подобным образом хоть как-то облегчить дискомфорт, который всё труднее не замечать. Потапенко не находит никаких слов, поэтому игнорирует речь Тины, каждое слово которой адресовалось ему и только ему. Лёша умеет читать между строк и именно поэтому заметно нервничает. Следующие полтора часа в поте лица трудились Монатик и Балан, пока Тина и Лёша отходили от негласной перепалки, так задевшей обоих за ещё живые чувства. Кароль на иголках и едва может дождаться окончания съёмок. Ей хочется скрыться ото всех. Не говорить. Не улыбаться. Не объясняться. Она — оголённый нерв, и обеспокоенный Потапенко, заметив это, понимает, что что-то идёт не так. Принимает решение не высказываться сегодня в её сторону и дать ей возможность просто досидеть. Смотря на Тину, ему самому становится тревожно, и он надеется, что последние полчаса пройдут без эксцессов, иначе Кароль просто не выдержит. Понимает, что сильно перегнул палку, но никак не ожидает, что найдётся человек, способный победить его в этой гонке за бестактность. — Я не знал, что ты не можешь так с неудачами справляться, — выпаливает Балан, и Лёша холодеет от ужаса. Тина, наивно полагавшая, что вечер унижений окончен, вмиг бледнеет от услышанного. Жестоко всадил нож и поковырялся в ранах, ещё болезненных и не заживших. — Дан, ты сейчас перебарщиваешь, правда, — находит в себе силы ответить, но скрыть свои эмоции, читающиеся в каждом её жесте, не удаётся. Обмениваются ещё парой фраз, а Лёша, сам того не понимая, ехидно улыбается, покачиваясь в кресле. Не знает, почему. Ведь ему совсем не смешно. Защитная реакция расценивается как насмешка, но Потапенко ничего не может с собой поделать. Через пару минут его встревоженность рассеивается, Дан забывает о жестоких брошенных словах, а Тина догорает, ощущая каждой клеткой тела свою выжженную душу.

[...]

По окончании съёмок Кароль не успевает дойти до гримёрной, как в коридоре её перехватывает Балан. Меньше всего хочется тратить на него драгоценные минуты отдыха, но Тина учтиво улыбается, будто вовсе не он добил её в этот вечер. — Дан, пожалуйста, могу я пройти? — умоляет, уже практически не чувствуя пола под ногами. Ей нужно лечь. И позвонить врачу. А она переминается в холодном коридоре, раздаривая последние эмоции Балану, позволившему себе её опустить. — Я не обижаюсь, правда. Всё в порядке. Слышит шаги и через секунду видит Лёшу, только появившегося в холле. Не понимая, зачем и почему, мгновенно меняет тон и рисует улыбку, обращая сверкающий взгляд к Балану. — Была рада сегодня поработать, спасибо, Дан, — звонкий голос и лёгкая усмешка. Тянется к мужчине и целует в щёку, позволяя себя приобнять. — До завтра! Как только Балан скрывается за дверью своей гримёрной, у Потапенко сносит голову, и он кричит вслед Тине, спешащей покинуть коридор, как можно скорее. — Тина! Давай уже, наконец, поговорим! — срывает с себя шапку и окончательно теряет контроль над собой. — Или тебя устраивает то, что мы используем эфирное время в целях разрешения наших разногласий? Кароль даже не оборачивается, хотя внутри сгорает от желания развернуться, подойти и звучно ударить по щеке. За всё. Просто потому что уже нет сил терпеть. Но это не в её правилах. — Что происходит, блять? Тина! — едва сдерживается, чтобы не подбежать и не одёрнуть за руку. — Что это за мерзкий флирт с Баланом?! Это вообще ты? Что ты творишь? Он же ведёт себя, как мудак! У самой двери долетевшие до Тины слова заставляют её обернуться и, всё-таки, ответить тому, кто судит равных себе. — А может, я влюбилась? — спрашивает с ухмылкой, откидывает волосы назад и скрещивает руки на груди. — Знаешь, последнее время наблюдаю за собой привычку влюбляться в мудаков. Бросает неоднозначный взгляд, оставляет его обдумать услышанное и поспешно уходит, хлопая дверью гримёрной, за которой в эту же секунду на щеку падает горячая слеза.