Крылья и сладости

      Наше знакомство началось с того, что я пал к ее ногам. Совершенно буквально: меня спустили с лестницы великолепного фамильного дворца Канэ-но-Дзин, заставив пересчитать собственными ребрами все сорок восемь ступеней. Ребра оценили вполне — я едва дышал, думая только о том, как ненавижу весь этот чертов мир и в особенности зажравшихся мразей, оставшихся наверху. А потом перед моим разбитым от излишней внимательности носом возник подол ее песочно-золотых одежд. — Простите, милостивая госпожа! Мне очень стыдно оскорблять ваш взор, — мне же было так чертовски не наплевать на манеры, ага.       Конечно, я понял, кто это передо мной: приезда племянницы главы клана ожидали. Только особа подобного статуса могла позволить себе столь великолепный наряд. Ее звали госпожа Эйми из клана Канэ-но-Дзин или, по другой версии, из Сутон-но-Кэн, и в этом имени теперь, спустя столько лет, можно найти отменную иронию. Но тогда мне было довольно-таки наплевать, как ее зовут, — новая безликая фигура на доске, ценность которой мне предстояло определить. — Ох, не стоит, — сказала она, слегка испуганно протягивая руку. — Вы в порядке?       Про любовь всей жизни принято говорить исключительно в контексте «неземная красота», присыпая всякий напыщенный бред тягуче-восторженными сравнениями, но правда в том, что она была лишь «симпатичной», не больше. Ничего меня не поразило в ней, я пытался незаметно пересчитать языком зубы у себя во рту и удостовериться, что все на месте. Насколько она отличалась от других девушек своего возраста гордой осанкой, невозмутимым чувством собственного достоинства, светлым взором и всем тем, чем часто наделяют в песнях и сказаниях возлюбленную главного героя?..       Для начала, у нас речь пойдет про двуличного злодея, поэтому давайте уж попроще. От нищих девушек она сильно отличалась, а от других глассердских аристократок — не слишком. Аккуратное маленькое лицо в рисовой пудре, слишком большие глаза и по традиции нашего клана, обожающего подчеркивать свои возможности, куча золотых украшений на руках. Почти не заметная из-за макияжа родинка в уголке губ. Карамельный теплый взгляд.       Так что же в ней все-таки было столь особенного, что запало мне в душу? Какое неудачное выражение, кстати, хах… Ну, в общем, что-то определенно было, раз я замер, совершенно без притворства пялясь с видом робкого кретина. Но я не знаю. Сотни раз об этом размышлял, но не находил причины. Внешне это и впрямь была обычная аристократка. Старше меня, немного выше ростом. У неё были обычные вежливые манеры.       И все же почему-то она сияла…       Видимо, что-то было в её выражении. — Все в порядке, милостивая госпожа, — я ответил, как всегда, отдавая вежливый поклон. Исполнить этот трюк после стремительного путешествия вниз по лестнице было не так-то просто. — Этот недостойный благодарит за ваше внимание.       Теперь вы знаете, кто была она, и даже знаете историю нашей первой встречи. Далее, полагаю, уже можно перейти к тому, кто же такой я. Да, на второй странице записей, пожалуй, и впрямь пора бы представиться.       Кхэм… если совсем коротко, я тот, кто оказывается самой главной проблемой во всех историях. Беспринципный человек, жаждущий власти и готовый выгрызать ее абсолютно любыми средствами. Мое имя Син. Я потомок наиболее презираемого, но все же великого (потому что богатейшего) клана, к которому имел честь принадлежать только из-за своего упорства. Или настырности, как вам нравится. Не больно-то кланы любят принимать — вы только послушайте! — бастардов, рожденных от бастардов, да еще и без самой ничтожной капли магических способностей. Выражаясь точнее, таким, как я, все двери закрыты — пришлось всюду подбирать отмычки или сбивать замки.       От рождения мне не было дано вообще ничего: я вместе с матерью, от которой после ее «падения» отказалась семья, загибался от голода. Отец, бастард главы клана, о моем существовании знал, и ему было глубочайше наплевать на что-то, кроме попыток выбить самому себе положение получше. Я горячо возненавидел его, и потому довольно скоро сделался похожим на него. Смешно? Смешно, но ведь обычно так и бывает.       Мне быстро пришлось взять на себя заботу о собственном выживании, потому что мою драгоценную матушку это самое выживание тревожило несильно. Я бы даже сказал, что оно не тревожило ее вообще. Если сначала она и хранила какие-то иллюзии о том, что с ребенком ее примут ко двору хотя бы в статусе наложницы, то спустя несколько лет надежда исчерпала себя. И в итоге так уж вышло, что вопросы о том, что же я буду есть, где буду спать и что буду носить зимой, волновали только меня самого.       Когда я был совсем маленьким и глупым, я попрошайничал и искал еду на улицах; когда стал достаточно взрослым для того, чтобы соображать хоть немного, — скреб полы и мыл посуду во всяких дешевых грязных харчевнях. Мне нечего сказать о том времени, кроме того, что оно было отвратительным. Постоянно было холодно, постоянно хотелось есть, постоянно болели руки, на которых от постоянной работы была содрана и стерта кожа. Не знаю, случалось ли вам испытывать столь сильный, выматывающий, долгий голод, когда внутренности скручиваются в узел, тело становится ватным и слабым, в голове все путается, а перед глазами надоедливо скачут черные мошки. В таком состоянии все забывается, все стирается, все смешивается, и мысли могут быть только о еде. Уродливый и банальный облик реальности. Мне даже жаловаться было некому… одна безнадежность, одна выматывающая борьба за грязное противное «завтра». Ненавижу я все это. Прямо до чертовой дрожи ненавижу.       Почему же история началась у ступеней главной лестницы замка Канэ? Да все просто: в издевательски переливающийся золотыми оттенками фамильный дворец я попал в возрасте десяти лет в качестве самого обычного младшего слуги. Я пришел туда, в основном потому что там легче было заработать.       На самом деле попасть во дворец в подобном качестве было довольно легко, ведь тогда я уже умел говорить людям то, что им больше всего хотелось бы услышать: уместные комплименты, всякая лесть и, разумеется, старательность — должность быстро росла. Я был «расторопным» и «сообразительным» — я мог догадаться сделать что-нибудь до того, как мне прикажут. Это путь верный — люди обычно уступчивы к тому, что освобождает их от лишних хлопот.       Я внимательно присматривался к той роскошной жизни, что открылась передо мной. Наблюдал за тем, как же существуют наши земные боги, повелители жизней людских: что они делают, чем увлекаются, о чем говорят.       И до какой степени мне было обидно! Больно, обидно, больно, больно… Это даже описать трудно. Бессилие и злость на несправедливое устройство мира, в котором у кого-то есть все, а кто-то надеется на миску риса как на высшее счастье, быстро укоренялась в моем сознании. Я спрашивал у себя: чем они заслужили такую роскошь?.. И никакого ответа не находилось. Они работали в десятки раз меньше обычных людей, а некоторые и вовсе ограничивались лишь наслаждением своим праздным существованием, не утруждая себя ничем, кроме редких уроков. Никакой «добродетелью» они не оплачивали свое счастье. Так почему?..       Слугам, которых частенько считают за мебель, а не за людей, пороки открываются в изобилии. «Расторопным», удобным слугам уж тем более. Я видел грязное белье наших господ, и это даже не образно. Говоря честно, все эти земные боги оказались омерзительными. Все до одного. Развратники со странными вкусами, избалованные воры, занятые попытками друг другу насолить, и просто скучающие лентяи… Они были омерзительными, но при этом до такой степени богатыми! Гребаная заколочка из прически какой-нибудь напыщенной капризной барышни стоила больше, чем год моей работы.       Я пришел ради денег, но быстро понял, что перспектива вечно заниматься тяжелой черной работой меня не устраивает. Более того, такой манерой я, даже дослужившись до относительно высокой должности, не смогу ни на что стоящее накопить, ведь у меня, повторимся, буквально вообще ничего не было. Мне нужно было много денег, только чтобы полученные от вечного голода и холодных грязных улиц «подарки» не мешали мне жить. Смутная принадлежность — через отца-бастарда — дразнилась призрачной возможностью однажды отнести себя к «господам». Разумеется, мне этого захотелось.       Хотя, может, я думал об этом и раньше? Может, я потому и явился во дворец? На минутку, эти Канэ вообще-то моя семья по крайней мере в смысле кровных связей. Может, в глубине себя я на что-то надеялся. Головой-то все понимал, но это что-то звериное — тянуться туда, где условные «свои».       Хрена бы с два.       Да, я знал о том, кто мой отец. Знал даже его имя, он был при дворе. Но у меня не было даже шанса явиться к нему и попросить о помощи: кто же допустит простого служку до разговора с членом правящего клана?.. Таких родственников, незаконнорожденных детей-просителей, в замок являлись целые тучи — их просто прогоняли взашей, не выслушивая. Поэтому заговорить о своем происхождении я решился только тогда, когда примелькался во дворце и когда меня уже считали полезным.       Я очень много работал и старательно подражал господам Канэ, пытаясь стать частью клана: отрастил длинные волосы, как носят маги и знатные люди, хорошо одевался, тщательно запоминал сложнейший этикет, который обычно изучают с рождения, и даже добился для себя некоторых уроков. Все деньги уходили, но учился я быстро — обида легко давала энергию большую, чем несколько часов необходимого сна.       За пару-тройку лет я выучил почти столько же, сколько отпрыски знатных родов учат десятилетиями. Понятно, что урывками, лишь самое нужное для существования в этой среде, но все же я хорошо читал по-глассердски и по-вимлентски, умел писать необходимую часть сложной каллиграфии Канэ, а держать себя мог и вовсе получше многих.       «Этот безродный выскочка стремится прыгнуть выше своей головы. Это смешно!»       Да, человеку без способностей иного , со столь сомнительным происхождением, действительно можно было хоть наизнанку вывернуться, демонстрируя глубочайшую преданность, и он все равно останется не более чем забавной причудой, не стоящей настоящего внимания. Правление — удел магических династий. Иные всегда возвышаются над обычными людьми. Это естественно, это закон природы: менее совершенные существа уступают более совершенным, а иные, конечно же, совершеннее людей. Все великие кланы возглавляли маги и колдуны — не только на востоке, но и во всем мире.       Беда в том, что я вовсе не собирался оставаться грязью под их сапогами.       Я чудовищно сильно захотел власть, которая была у них.       Неприятно даже вспоминать, как часто я обивал лоб в поклонах, добиваясь официального признания. Серьезно, черт возьми, я разве что с любимыми борзыми главы клана не раскланивался. То, что доставалось кому-то просто так, приходилось получать только через адский труд: я занимался почти всеми бумагами, за исключением самых важных, организовывал все приемы. Я был и мальчиком на побегушках, и секретарем, и камергером. В благодарность мои тупые дядюшки и не менее тупые кузены периодически ставили подножки и абсолютно идиотски шутили. Потому что человеку в том мире, где всем правит магия и происхождение, нечего делать.       «Помни о своем месте наконец!»       И все же усилия приносили плоды — мне давали все более деликатные и все более важные поручения. В какой-то момент я впрямь брался за те дела, доверить которые можно было лишь члену клана. Моя «удобность» здесь сыграла важнейшую роль — я впервые заговорил об этом исключительно в духе: «Я бы мог позаботиться и об этом, и об этом, и об этом тоже. Если бы только у меня была клановая фамилия, господам не пришлось бы утруждаться». Конечно, я изображал величайшую скромность. Это сработало.       Итак, я таки получил право писать название великого клана рядом со своим коротким именем. Син Канэ. Что после этого изменилось?.. Ну, как бы, понимаете… вообще ни черта не изменилось, если честно. Даже хуже стало, больше молотить начали, потому что история так или иначе получила огласку, и я привлек внимание. А так, как был мальчишкой на побегушках, им же и остался, разве что мне каждый день напоминали, как бесконечно благодарен я должен быть за несравненную милость. Я, разумеется, исправно благодарил.       Надменные твари. Надо было видеть, как они на мне отыгрывались за что, что сегодня небо недостаточно голубое, что кого-то бросила любовница, что кому-то нагрубил муж, что кому-то пришлось все же сесть и, вот ужас-то, поработать, за пересоленный суп, за сломанный зонтик и особенно за то, что я невесть кто, что я слабее их и защититься не смогу.       О, им еще только предстояло узнать, как много грязных секретов я собрал! Несколько лет я старательно готовил почву, незаметно прикрепляя к чужим конечностям прозрачные нити, и однажды им, всем тем, кто не ставил меня ни во что, великим воинам, магам, предстояло окинуть себя взглядом и обнаружить, что теперь беспомощны они. Что они в силах сделать не больше, чем позволю им я, жалкий человек без способностей.       Только эти циничные самоуверенные мечты и помогали мне подниматься с футона по утрам — только ими я и дышал тогда. Желание видеть обидчиков жалкими и униженными горело в груди, давая силы вставать после очередного падения, а свойственный юности максимализм издевательски подбрасывал иллюзию собственной силы. Я сам себе казался таким хитрым, таким умным, что невозможно было сомневаться: вокруг только беспросветно тупые идиоты. И спустя время — недели, или месяцы, или годы — я сумею добиться всего. Всего, чего хочу.       Если никто не собирается со мной делиться, то я сам достану для себя любые сладости.       Еще немного поработать, еще немного подготовиться… и разберусь с этими идиотами по щелчку пальцев. Кипучая злость, растекающаяся по венам вместе с ударами сердца, щедро предоставляла необходимое усердие — я находил в себе силы и решительность двигаться дальше, добиваться себе учителей подороже, покоев побогаче, поручений познавательнее. Жажда мести за бесконечные унижения и пережитые в детстве страдания вела вперед более нежно, чем рука заботливой матери.       Глава клана, мой дед, этот противный старый паук, мнящий, что он невероятно тонкий знаток человеческих сердец, считал, что я ради его признания так надрываюсь. Что мне достаточно бросить пару-тройку подачек в виде небрежной похвалы, и я, как восторженный щенок, продолжу ходить на задних лапках по его команде. Никому не нужный одинокий мальчишка мечтает о семье и так тянется к признанию старшего родственника, что готов на все!       Вообще, почти все было так, кроме одного пункта: он смело мог засунуть свое гребаное признание себе в задницу. Не буду заявлять, что «я его насквозь видел», это было бы слишком самоуверенно даже теперь, но в целом его соображения обо мне я и впрямь понимал, как и его подлинное ко мне отношение. Что ж, мне было весьма удобно, чтобы он считал так, как считал.       Я старательно гнул спину перед ним и разыгрывал «благодарную преданность», представляя, как однажды дед будет болтаться в петле. Или как я перережу ему горло, медленно, от уха до уха. А потом я сяду на его место в главном чертоге Канэ, надену его роскошную корону, и подобострастно гнуть спину станут уже передо мной… Вся его власть и богатство будут моими.       На самом деле, в том возрасте, когда мы только познакомились с госпожой Эйми, я был гораздо чище, чем сейчас. Да, я уже хорошо умел лгать, лицемерить, мечтал о всяком нехорошем, но хотя бы крови на моих руках не было. Было лишь жуткое одиночество и достаточно закономерная озлобленность, из которых еще существовал выход. Преступлений ещё не было совершено.       Все это так нелепо.       Весь остаток дня из моей головы никак не выходила встреча у лестницы и то, как племянница главы клана смотрела на меня. Только к вечеру до всего такого невероятно умного меня наконец-то дошло, что в её взгляде попросту было подлинное сострадание, и именно это меня впечатлило столь сильно.       Не вижу смысла отрицать и не отрицаю, что я — существо без принципов и без совести. Я ненавидел все, ненавидел всех и заботился лишь о себе и своих желаниях. Теперь вы наверняка осознаете это достаточно хорошо.       Но с другой стороны… С другой стороны у меня попросту никогда и не было кого-то другого, кто мог бы обо мне позаботиться. Мать меня ненавидела. Семья отца меня презирала. Впитывая в себя лишь ненависть и презрение, со временем я превращался в скопление этих темных чувств.       И тут вдруг, неожиданно, странно, до ступора: доброжелательность, дарованная мне госпожой Эйми. Подлинная.       Это и было тем самым «особенным»? Она сияла поэтому?       Она ещё и на чай меня вечером пригласила. Можно вообразить себе! Юная госпожа такого статуса — и пригласить меня!..       Забавно, черт возьми. Я напыщенно считал себя сгустком мстительной злости, но на деле оказался лишь зеркалом. Отличный сюрприз! Я, можете ли вообразить, просто отражаю чужое отношение. Сей занятный факт я обнаружил, когда ко мне впервые обратились как к чему-то, что получше мусора. — Мерзкие предрассудки, — сказала госпожа Эйми уже вечером, когда я явился по ее приглашению. Этикет предполагал, что в ее руках будет маленькая изящная чашечка с, собственно, зеленым чаем, но она пила кофе. Дорогой, горький и горячий, как гребаная лава. — Осторожнее, не обожгитесь! — весьма своевременно, когда я уже обжегся, смущенно предупредила она.       Я никогда раньше не сидел напротив членов клана, как равный, — до этого я всегда был сзади, как слуга. Боги, это так смешно, если вспоминать сейчас! Это «существо без принципов и без совести» волновалось абсолютно по-детски.       Я косился на неё украдкой, я боялся произвести дурное впечатление, допустить разительную глупую ошибку в поведении, хотя подобающие манеры выдрессировал у себя уже вполне надежно. — Этот недостойный благодарит госпожу за ее щедрое внимание, — довольно привычно сказал я, не поднимая глаз.       Вся разница была в том, что на сей раз недостойный и в самом деле благодарил. Все-таки на него впервые смотрели таким добрым взглядом.       Я хочу, чтобы вы знали: ей я и впрямь никогда не лгал, не притворялся перед ней. Я просто… просто был тем, кого она видела. Я, видимо, и впрямь всего лишь зеркало. — Прекратите это самоунижение, пожалуйста, — покачав головой, произнесла она. Заколки в ее прическе издали тихий мелодичный перезвон.       Да, старый паук, глава Канэ, вовсе не был не прав, рассуждая, что в том возрасте приручить меня было бы легко. Он только чуть-чуть меня недооценивал: я довольно точно отличал расчет и искренность. У госпожи Эйми никакого расчета не было, она попросту была добра. И я оказался перед этим обескураживающе беспомощным.       Помню те солнечные теплые дни, которые мы провели вместе. И в моей никчемной мерзкой жизни они были самым лучшим, что могло бы случиться, это без сомнений. Мы бродили по саду, пили горький кофе и ели сладкую карамель — и все происходящее было горько-сладким. Время становилось тягучим и растворялось, истаивая на губах.       Я даже не знаю… не имею ни малейшего представления, почему она даровала мне свою благосклонность и дружеское расположение. Нас невозможно было представить рядом, если говорить о нашем статусе в клане, или об образовании, или даже о возрасте. Тем не менее она приглашала меня на прогулки, тепло улыбалась, будто бы мы за пару встреч сделались хорошими друзьями, угощала теми деликатесами, которые нравились ей самой. И глаза ее мерцали, встречаясь с моими глазами, уже давно затянутыми непрозрачным пологом лжи, — опять же, я просто не могу сказать почему. Внешность? Ну-у… я в том возрасте был вполне ничего, насколько это возможно для того, кто провел детство в нищете и грязи (большое спасибо косметическим зельям). Но, если не льстить самому себе, вокруг нее были мальчики и посимпатичнее, и куда как почище в плане родословной. Мозги?.. Да не то чтобы я имел привычку выставлять их напоказ, а уж рядом с ней и вовсе частенько терялся в словах и путался в простейших формулировках. Больше ничего и не было. Полагаю, ей банальным образом стало меня, несчастного сиротку (при обоих живых родителях, представьте!), лишенного снисхождения судьбы, заботы родственников и хоть каких-то друзей, жалко.       Обычно покровительство вышестоящих особ не достается так просто, по воле слепого случая. Мне, исходя из мной же определенной цели в жизни, требовалось приложить все усилия, чтобы удержать на себе ее внимание. Однако правда в том, что я ничего не изображал специально. Я действительно терялся под напором ее искренности и тепла, столь сильно отличающегося от наигранных улыбок, щедро рассыпаемых аристократами в общении между собой. Я и впрямь очень глупо робел, не зная, как обращаться с таким хрупким и драгоценным сокровищем, как эта искренность.       Какой была госпожа Эйми? Она — чего ни хватало! — не была идеальной. Да, это было очевидно мне даже тогда. Ее родители, как и многие аристократы, заключили брак без взаимной любви, но зато с сохранениями своих фамилий. Когда отношения ее отца и ее матери сделались совсем натянутыми, Эйми принялась бессмысленно метаться между двумя великими кланами, стремясь угодить сразу всем, появляясь то в небесно-голубых одеяниях Сутон, то в золотом и песочном шелке Канэ. Она была добрая, искренняя и далеко не глупая девушка, но ей ни в чем не хватало методичности. Ее энтузиазм вспыхивал до ревущего пламени, но быстро гас, оставляя ее усталой, опустошенной и потерянной. Она хорошо держала в руках оружие, но не стала воином; она была иной, но не могла выбрать удобную для себя магическую технику; она неплохо танцевала, но тренировки быстро становились ей в тягость; она была одной из немногих аристократок, кто утруждал себя работой, однако в ее правлении не было ровным счетом ничего выдающегося. Она не могла понять, чего она хочет от своей жизни.       Но все это было неважно. Это не мешало ей согревающе сиять.       Она стала тем единственным человеком во дворце, который начал поддерживать меня. После того, как мы сделались друзьями, меня перестали толкать с лестницы, зажимать по темным углам и награждать подзатыльниками и подножками. Конечно, презрительные едкие взгляды от этого никуда не делись, но, черт побери, какая разница, когда у меня есть она, всегда смотрящая с доброжелательным теплым выражением.       То, как эта легкая дружба переросла в первую — и в моем случае единственную — любовь, оказалось самой естественной вещью на свете. В самом деле, это было так просто, как будто все изначально шло именно к любви. Не знаю, может, возраст такой был, когда легко влюбиться — удивитесь, наверное, но мне было никак не больше пятнадцати на момент нашей встречи. Правда, то самое время, когда все внутри быстро вспыхивает, подобно пороху?.. Для человека, привыкшего стучать зубами в сплошном ледяном одиночестве, не видеть света за своей злостью на мир, это было хоть каким-то шансом.       И по прошествие некоторого время я вдруг понял: я ведь готов отказаться от всего, что так жаждал раньше. Вожделенная власть, месть отцу, бросившему меня в нищете, и двуличному деду, считающему меня щеночком, и всем тем, кто не ставил меня ни во что и смотрел, словно на мерзкое насекомое… да к дьяволу их, пусть подавятся своим богатством! Все это вдруг сделалось таким неважным, пустым и ничтожным в сравнении с тем простым осознанием, что меня, черт побери, любят, поддерживают и ценят. Да, меня любят. Любят. Наконец-то!       Если вас удивляет, что я так лихо переобулся в течение первой же главы, то мне следует предупредить: по ходу истории я буду выкидывать такие фокусы с завидной регулярностью.       Тогда мне действительно было вполне достаточно того эфемерного нежного чувства, что царило в нагретом полуденном воздухе, когда ее смех перекликался с золотистым перезвоном украшений, когда ее белая рука слегка задевала мои пальцы, оставив легкую щекотку от игривого прикосновения шелкового рукава, когда ее глаза озарялись переливчатыми вспышками… Более чем достаточно. Мне было хорошо, я чувствовал себя счастливым.       Но, разумеется, все не могло быть так просто. В конце концов, каждая история нуждается в отрицательном герое, да?