Утро после

Владимир открыл глаза. Светало. Верхушки высоких елей, теснившихся вплотную к ограде поместья Корфов, неспешно краснели под лучами восходящего солнца, и казалось, что старый лес охватывает медленно разгорающийся пожар. Барон скосил глаза - жена спала. А вот он сам так и не смог заснуть. Сначала... м-м-м... по вполне неизбежным для первой брачной ночи причинам, а потом... А потом из-за того, что мысли одолели. Лежа на спине и разглядывая тени, колыхавшиеся на лепном потолке старинного дома, он перебирал в памяти события минувшего лета, осени, зимы, весны, события, так сильно и бесповоротно изменившие его жизнь, и благодарил Бога за то, что не утонул в этом водовороте. Когда ленивые рассветные воспоминания заколыхались на этой точке, Корф сладко потянулся всем своим сильным, холеным, приятно расслабленным после ночных экзерсисов телом и, стараясь не потревожить жену, выбрался из постели. Быстро оделся - штаны и белая простая рубаха на голое тело. Выскользнул из спальни. Прислушался. Дом явно спал. В нем не было слышно тех звуков, которые будоражили воображение барона прошлой ночью. Двери второй спальни, расположенной на этом же этаже, но чуть левее по коридору от лестницы, были прикрыты. Эту спальню занимали Мишель с женой. С Лизой. "Супруги Репнины", - прокатив по языку эти странные, непривычные еще слова, Владимир улыбнулся. Вспомнил, как, исполняя свой супружеский долг, все время прислушивался к звукам, доносившимся из спальни Михаила. Кто бы мог подумать, что в его доме так хорошо все слышно! Впрочем, он допускал, что причина была не в этом. А в том, что ему нужно было все это слышать, нужно было - как и князю, - знать, что этой ночью он не один (и не об жене были эти мысли!), слышать, как под ласками его друга - так же, как и под его, - стонет и вскрикивает женщина. - Интересно, Мишка еще дрыхнет или уже встал? - подумал, сбегая с лестницы. На кухне суетилась Варвара, готовившая завтрак для господ и многочисленных свадебных гостей, оставшихся ночевать у Корфов. - Доброго утречка, Владимир Иваныч, - залучилось улыбчивыми морщинками доброе кухаркино лицо. - Что-то рановато вы... Иль жена ублажить как следует не сумела, что вас с утра пораньше из постели-то выкинуло? Вот и Михал Саныч тоже ни свет, ни заря поднялись... И что за девки нынче пошли, что мужики от них с рассветом удирают? Вот я была - сутками из постели не выпускала... Владимир хотел было приструнить Варвару за ее не в меру резвый язык, но вместо этого махнул рукой и рассмеялся. - Ох, Варя, дождешься ты у меня! Но потом как-нибудь. Лучше скажи, где князь-то? - Да как я ему стакан молока парного налила да краюху теплого хлеба отрезала, так и сбежал. На конюшню, вроде. Но вот чтобы со двора выезжал - не видала. И протянула барину его утреннюю порцию. Разодрав еще теплый ломоть крепкими белыми зубами и запив ароматный хлеб вкуснейшим молоком, барон отправился искать друга. Едва ступил в полумрак конюши, услышал насмешливое: - Ну вы и здоровы дрыхнуть, барон! Или ночью так умаялись, что едва с кровати сползли? - А вам-то что за дело, князь? Вы-то что с утра пораньше на конюшне делаете? Или супруга, недовольная вашим усердием, вытолкала вас взашей до рассвета? Оба расхохотались. - Ладно. Что ты тут делаешь? - Захотелось верхом по росе проехаться. Но решил вот тебя дождаться... - Считай, дождался. Долго еще в сене валяться будешь? Подъем, лежебока, а то солнце уже высоко - роса высохнет. Заспаный Григорий подвел в поводу двух неоседланых коней, крупного вороного жеребца для барона и темно-гнедую кобылу для князя. Бросив взгляд на лошадей, Корф хмыкнул: - Некоторые вещи в этой жизни не меняются... - Не меняются... - эхом отозвался Репнин, бросил на друга странный взгляд и ласточкой взлетел на спину кобылы. - Догоняй! Наметом вынеслись за ограду, по траве - в половину человеческого росту - искрившейся от росы, свернули к березовой роще, что светло белела невдалеке, по просеке, хохоча и уворачиваясь на полном скаку от норовивших хлестнуть по лицу ветвей, вылетели к реке. По кромке воды, поднимая тучу брызг, проскакали еще с километр - и оказались на берегу широкой спокойной заводи, вплотную к которой подступали заливные луга, заросшие сочной ярко-зеленой травой. Михаил первым соскочил на землю, отпустил кобылу пастись и, раскинув руки, спиной упал в стожок прошлогоднего сена, торчавший метрах в трех от воды, от которой поднимался легкий прозрачный туман. Владимир несколько мгновений с высоты смотрел в умиротворенное лицо друга, затем медленно слез с коня, закатал мокрые штаны до колен, зашел в реку, ополоснул прохладной водой раскрасневшееся лицо, и улегся в сено рядом с князем, положив голову ему на живот. И немедленно почувствовал, как Михаил осторожно запустил длинные чуткие пальцы в его чуть влажные волосы, нежно лаская шелковые пряди. - Вчера в церкви я... любовался тобой, - негромко проговорил Репнин. - Ты был таким спокойным. Я раньше никогда не видел тебя таким. Ты был похож на человека, который долго и трудно шел к какой-то цели, достиг ее и пытается понять, что же дальше... - Я... чувствовал твой взгляд. Но почему-то не мог ответить. Думал... Рука Михаила непроизвольно замедлила движение. - Ты... не тревожься. Мы с Лизой сегодня уедем. - Как уедете? Тебя что, на службу вызвали? У нас же отпуск... - изогнувшись, Владимир изумленно-вопросительно уставился на князя. Тот отвел глаза. - Ну... Мне показалось, что тебе в тягость мое присутствие... Корфа буквально подбросило. Он навис над лежавшим навзничь другом, требовательно заглядывая в глаза. - Что случилось? Откуда такие... (он пожевал губами, подыскивая слово) бредовые мысли? - Ты разговариваешь со мной впервые после... после моего визита в тюрьму. Вот я и подумал... - медленно выговорил князь, спокойно глядя в полыхавшие синим пламенем глаза барона. - Что за е... - Корф оборвал себя на полуслове, поняв, что Миша говорит правду. - Господи, Мишель... Я идиот. После см... после того, что случилось с Андреем, я полностью погряз в себе, забыв обо всем на свете. Эти несколько недель я был словно в каком-то забытьи, похмельи, как будто смотрел на происходящее со стороны, ощущая себя зрителем, а не участником событий. - Что тебя тревожит? В ком ты сомневаешься? - осторожно спросил князь. - В ней? Или... в себе? - Я не готов говорить на эту тему... Пока не готов. - Хорошо, отложим. Но дай слово, что больше не будешь прятать от меня своих чувств, не заставишь гадать на кофейной гуще о том, какие тревоги и сомнения тебя гложут, ладно? Михаил протянул руку и осторожно коснулся щеки друга, ощущая подушечками пальцев легкую утреннюю щетину. Владимир поймал эту руку, сильно потерся о ладонь лицом. - Обещаю, Миша. Обещаю, что никогда больше не заставлю тебя думать, что ты - лишний в моей жизни. Ты не можешь быть лишним, слышишь? Знаешь, сегодня утром я понял, что только благодаря тебе не утонул в этом водовороте событий. Это ведь из-за тебя, из-за твоего великодушия, самоотверженности, преданности, благородства, упрямства мы по-прежнему вместе. Несмотря на все те фокусы, которые я умудрился выкинуть за этот год. Я в долгу перед тобой. В долгу, который вряд ли когда-нибудь смогу оплатить... - Ерунду говоришь! - рассердился князь. - Если бы мы с тобой поменялись ролями, ты бы сейчас ждал от меня каких-то ответных действий? - Нет, конечно. - Ну и я от тебя ничего не жду! Ты - мне, я - тебе, это не дружба, это... это... Ростовщичество какое-то! - Тише, душа моя, тише, - против воли легко рассмеялся барон и накрыл своим телом тело лежавшего на спине Репнина. - Я не хотел тебя обидеть. Я... - голос Владимира внезапно сел, - я... хочу тебя. Сейчас. Немедленно. И, не дав другу произнести ни слова, он накрыл его рот своим. Оба думали, что за то время, что они не прикасались друг к другу, все забылось. Но две пары губ, едва соединившись, разрушили все барьеры и все сомнения. Поцелуй вышел... безупречным. Долгим. Глубоким. Сочным. Влажным. Заставившим задохнуться. Лишившим обоих мужчин остатков благоразумия и сдержанности. - Господи, - задыхаясь, прошептал князь, - как давно мы не прикасались друг к другу... - Очень... Слишком... - прерывисто шептал в ответ барон, покрывая частыми поцелуями лицо, глаза, шею, обнажившуюся в вырезе распахнутой рубахи грудь. Через силу оторвавшись от Репнина, он приподнялся, двумя движениями стянул с себя одежду, быстро и ловко раздел князя - и снова лег сверху. Михаил выгнулся под ним, подставляя под поцелуи шею, обхватил руками за плечи, заскользил вниз, сильно гладя спину, вонзаясь пальцами в перекатывавшиеся под гладкой кожей мышцы. Наконец ладони легли на крепкие ягодицы. Князь развел в стороны бедра и что есть силы вжал возбужденные чресла барона в свои. - Хочу тебя, - прохрипел он, едва сдерживаясь. Взаимное желание было столь яростным и всепоглощающим, что не оставляло места ласкам и играм, к которым оба привыкли. Зарычав, Корф рывком перевернул Репнина на живот, придавив князя всем телом. Тот с невероятной силой вывернулся из рук барона, отшвырнул его, изогнулся, поймал Владимира на полудвижении, подмял под себя. Тот полыхнул обжигающим, вызывающим взглядом. - Ну, давай, возьми меня! Жажду... - задохнулся на долю секунды, - жажду ощутить тебя в себе. Такого злого, горячего... Живого. Жадного. Давай. Раздери меня пополам. Проткни насквозь. Заставь орать так, что птицы оглохнут. - Я тебе, любовь моя, до глотки достану... Орать хочешь? Хрипеть будешь. Просить хотя бы глоток воздуха... О пощаде молить... А я тебе не дам пощады. Я буду в тебе так глубоко, что ты забудешь, где кончаешься ты и начинаюсь я... Какое-то сладостное безумие овладело обоими. Никогда раньше они не были так агрессивны друг с другом. Сейчас, ведя эту опьяняющую, одурманивающую полубитву-полуигру, они словно мстили один другому за ночь накануне, проведенную не вместе. Одним долгим могучим толчком князь вошел в податливое тело друга. Острейшая боль лишь на мгновение пронзила барона, заставив выгнуться дугой и еще глубже принять в себя сладкое вторжение обжигающей плоти. Сжав зубы так, что казалось - еще мгновение и они начнут крошиться, Владимир качнул бедрами и с наслаждением увидел, какой безумный оскал исказил обычно мягкие черты Михаила. Князь не стал ждать - ответил мощно и яростно, вонзаясь телом в тело со всей беззаветной силой и бесшабашностью своей любви. Хрип, стон, вопль, ругательство, тесное сплетение рук и ног, звук бьющихся в любовной агонии сильных тел... По жилам вместо крови побежал огонь, два естества, слившись в одно, взлетели выше небес, задержались там на короткое мгновение - и упали вниз, рассыпаясь сияющим фонтаном страсти. Над лугом повисла тишина. Длившаяся одно короткое мгновение. Потом налетел робкий ветерок. В дальней роще, распугивая тишину, попробовала голос малиновка. В растерзаной копне шевельнулись два тела, разрушая только что связывавшее их колдовство. Покидая свое прибежище, князь постарался сделать это как можно бережнее, но все равно оба испытали мгновенное ощущение утраты, внутренней пустоты, а барону показалось, что из него медленно вытягивают позвоночник. Застонав, он протянул к другу руки и с невероятным облегчением принял отяжелевшее, влажное от пота тело в объятия. - Я даже знаю, о чем ты хочешь меня спросить, - после паузы пересохшим ртом произнес Мишель. - М-м-м...?... - Совсем не похоже. Ничуточки. Вообще сравнить нельзя. Это... другое. Какое-то... животное, первобытное, что ли. Ты из меня всю душу сейчас выжал, - и князь потерся макушкой о подбородок барона. - Всего меня себе забрал. Я... пустой. - Нет. Неправда. Я же тебе себя взамен отдал. Разве ты не чувствуешь?... Михаил приподнял голову и заглянул в невероятно яркие, блестящие глаза. И увидел в них то, что надеялся увидеть. То, ради чего он был готов в этой жизни на что угодно. - Бежим купаться? - Бежим! До-го-ня-а-а-й!!!!!!