Пример

— Эти двое постоянно рядом, — Бреда ткнул локтем Мустанга, словно бы тот мог видеть, о каких двоих он говорит. И пусть еще нет, но полковник уже освоился. — Ты правда этому удивляешься? Мустанг знал, что речь о Шраме и Майлзе, которые наверняка говорят сейчас со старейшиной — полковник и сам с ним говорил минуту назад, предупреждая о приходе столь скооперировавшихся товарищей. — Да нет, просто если вижу одного — тут же появляется второй. Что тут, что в Центре. Огненный промолчал и сделал глубокий вдох, радуясь, что одной проблемой его слепой тушке меньше: организация восстановления культурного достояния Ишвара лежала на ответственных плечах, так что полковник мог позволить себе пару лишних секунд просто насладиться сухой ишварской жарой. *** Война беспощадна ко всему — она повинна не только в ужасающих кровопролитиях, но в потере сил, времени, ресурсов, а главное — знаний. Когда жизнь сменяется выживанием, образование перестаёт иметь значение. Просвещение не нужно — так решают обстоятельства, и это становится  сильнейшим ударом по народу. Ишварские старики многое забыли, что ясно помнили в юности, так что молодым доставалась печально малая часть того, что когда-то давали в школах. Среди зрелых работяг не так много выжило, и им не до этого как-то: суетятся на стройках, плечом к плечу с неравнодушными аместрийцами, и все, что им нужно знать о своем Боге сейчас — он их не оставил. Майлзу нравилось по возможности принимать участие в строительстве, когда им со Шрамом удавалось приехать в родные края на долгий срок: слабая дрожь в уставших от тяжёлой работы руках приносила давно забытое счастье. Ему не было жаль, что этого не видели его родные. Здесь каждый кого-то потерял, и каждый строит будущее, в котором есть место только одной мысли о погибших: все не напрасно. Шрам подключался к такой работе редко — с некоторых пор его увлекали за собой дети, которые в силу возраста и информационного недостатка так стремились к знаниям, как не стремится ни один аместрийский школьник. Майлз слабо улыбался, заново привыкая к теплу в груди, которое волей не волей вспыхивало от восторженных взглядов ребят, обращенных к Шраму, все еще не верящему в происходящее. — Словно бы я герой. Они знают о моем прошлом? — Да. Дела, где фигурировало прозвище Шрама, были закрыты уже без его упоминания — Майлз постарался и совершенно никакой вины за это не испытывал. — Злоба, месть, совершенные мной убийства — не геройство. Я дурной пример. — Не согласен. Солнце ушло за горизонт, протягивая за собой зарево, и на улицах уже было пусто, только локально горели костры, освещая расчищенные от разрушений лагеря. Все это было отлично видно с того здания, на крыше которого они ненадолго остались и которое должны снести уже утром. Шрам перестал следить за стремительным зажиганием звезд на темной стороне неба и с немым вопросом взглянул на Майлза, только-только снявшего очки. — Человек, победивший свою ненависть и смирившийся с невосполнимой утратой — это достойный пример. Майлзу кажется, что он уже говорил это, но если получше вспомнить — другими словами. Совсем другими, какими не понял бы никто другой, кроме Шрама. И, честно — Майлз готов повторять это как угодно, вновь и вновь. Приглушенно слышались из ближайших лагерей разговоры, и только этот живой шум заполнял секунды задумчивой тишины. — Ты смог сделать это сразу. Я же с головой погрузился в грязь. Разница значительна… Ишварит хмурится, опуская взгляд, будто бы наблюдает за людьми внизу. Майор помнит еще с первой встречи, как сильно раскаяние Шрама, и чувствует это почти физически, словно самого гложет. «Раз уж невольно делимся…» — приводит себе аргумент и уверенно, хоть и мягко, берет Шрама за руку, стараясь не думать о том, что ж так сильно горит под сердцем. «…так делимся от и до». — Даже самые хорошие люди не застрахованы от ошибок. С ними тоже нужно мириться. Майлз уже не видел лица соплеменника — тот резко поднял голову к меркнущему закату, — и пусть он не мог видеть красноватые блики слез на следах старой раны, но точно ощущал это как-то иначе и сильнее, чем чувствуют даже кровные братья. «Переболит, только прими это». «Дай мне увидеть твои слезы». «Я научу принимать и их». Майлз давно перестал удивляться тому, что им и взгляда хватает для понимания друг друга, но сейчас и его не было нужно, чтобы Шрам почувствовал просьбу и дал согласие — он чуть крепче сжал ладонь и повернулся к Луне, уже освещающей лагеря своим резким светом. — Ты полагаешь меня хорошим человеком? — С первой встречи. Шрам слабо улыбнулся, осознавая, что тяжесть, уже долгое время сжимающая сердце, понемногу отходит и даёт место приходящему теплу, которое он, наконец, может принять. Всегда хотел принять, но считал, что не вправе. — Так думаю не только я, — продолжает Майлз. — Наши братья, наши аместрийские товарищи. Те дети, которых ты учишь. И та маленькая девочка из Ксинга. Она ведь полюбила тебя, как старшего брата. — Первая, кто полюбила такое чудовище. Майлз строго хмурится. — Тогда я второй. Тяжесть упала окончательно и как-то резко — Шрам, сам того не замечая, округлил глаза, растерянно глядя на все ещё хмурого Майлза. Тепло, что некогда ощущалось как через асбестовый пласт, теперь будто бы костровое пламя в груди — он и забыл, каково это, потому не может ничего сказать и только сильнее сжимает руку. Майлзу немного от этого больно. Майор делает шаг и напоминает монаху, что есть жест, который сейчас так нужен — крепкие объятия. Шрам почти не дышит, но послушно обхватывает в ответ, прячет лицо в плече и обнимает настолько крепко, насколько ему этих объятий не хватало.