Счастливый мальчик

мысль изречённая есть ложь.

      Он запомнил этого парня с первого раза. Нечасто в его сторожку заходили такие экстравагантные личности. Обычно это были либо суетливые женщины, неловко сующие мятые, влажные купюры в ладонь и смущённо просящие: «Присмотреть. И чтобы всё, как у людей». Либо вальяжные, деловые, вечно спешащие, смешные в собственной значимости людишки, кидающие банкноты на стол. Этот был не такой. Первый раз он появился летом, попросил проводить и остался на весь день. Второй раз он пришел зимой, в самую тёмную пору, когда ночи длиннее дня, а день похож на недопечённый скомканный блин. Вежливо поздоровался и ушёл туда, под старую иву, шумящую голыми плетями ветвей, и сидел до тех пор, пока злые колючие звёзды не проросли в небе. Так повторялось уже несколько лет. Светловолосый хромой парень приходил два раза в год и почти сутки проводил у этой могилы. Он не плакал. Просто что-то говорил. Иногда хрипло смеялся, иногда сердито о чём-то пенял усопшему. Сторожу было любопытно, но подобраться ближе и подслушать не получалось. Эта могилка была на отшибе, опричь всех остальных. Одинокая. «Козырное место», — как-то сказал ему один сытый и наглый, катая зубочистку в зубах. Таким оно и было — козырным. Многие хотели бы уложить сюда своих близких, но почему-то разрешения не давали. Эта могила так и была одна на добрый десяток шагов вокруг. И на ней всегда цвели цветы, при том что ни разу сторож не видел, чтобы одинокий посетитель что-нибудь сажал. Весной первыми появлялись нежные крокусы, затем вокруг зацветали алые маки и жизнелюбивые маргаритки, потом холмик покрывался голубизной виол, разбавленной оранжевыми вспышками тагетеса, к концу июля рядом с хрупкими бальзаминами открывал яркие пасти львиный зев, над которыми постоянно гудели шмели и пчёлы. В августе не пойми откуда выстреливали набухшими шпагами розовые гладиолусы с тёмно-бордовыми язычками, а к сентябрю пушистыми звёздами качали головками астры. И почти до самых заморозков на всю округу щемяще-горько пахли траурные хризантемы. Сторож понимал толк в цветах, а вот откуда они брались там понять не мог. Никто больше не приходил и не подходил к той могиле. Даже праздные родственники, навещающие своих покойных, только издали любовались на цветущий холм. Как будто невидимая преграда мешала или запрещала посторонним подойти сюда. Старый смотритель тоже редко подходил к этому погребению: всё было в порядке и без его стараний. Однажды зимой, делая обход своих спокойных владений, он увидел большие следы то ли собачьих, то ли волчьих лап на снегу, тонкой стежкой ведущей к могиле. Зверь зачем-то сидел здесь и несколько раз обошёл холм по кругу сначала в одну, а потом и в другую сторону. Это была загадка, которая мучила старика каждый вечер, потому что вроде как ног у зверя было шесть. Но ведь так не бывает? Смотритель залез в учётный журнал, но имя усопшего ему ничего не сказало. Умерший был в расцвете мужской поры. Летом, когда на кладбище опять появился этот высокий странный парень в чёрном с вычурной тростью и вежливо спросил, всё ли в порядке, старый сторож, смущаясь и покашливая, неуклюже пошутил, что, похоже, у покойного родителя есть ещё родственники. Шестилапый пёс? — Волк, — поправил посетитель и тонко улыбнулся, глядя на старую рябиновую аллею. — Он не отец.

***

      Я прихожу к тебе два раза в год, а мог бы чаще, но я не в силах. Зимой — в Самую Длинную ночь — день твоей смерти и летом в самую короткую ночь — дату нашего выпуска, которого ты так и не увидел. Понял ли ты, Чёрный Ральф, чья рука убила тебя? Какая из жирных самодовольных крыс? Дон, Соломон или Фитиль? Кто воткнул нож тебе в нутро? Кто из них или трое вместе? Я расквитался со всеми. Хотя вру, Сола придушил Слепой. Я, как и Сфинкс, не люблю Самых Длинных. У лысого это одна страшная ночь, затянувшаяся на полгода изнаночного плена, а у меня — целых три. Первая — выпуск старших, алые брызги по стенам и скрюченное тело Лося. Вторая — океан боли, истекающий ошмёток души и разорванный жёстким полотенцем рот. Чуть видный белый шрам в уголке губ на память и гнойная незаживающая рана внутри. Мне казалось, что хуже уже невозможно, дальше некуда. Я потерял всё, самого себя, став уродливой куклой в ночных отражениях. Всё это было всего лишь прелюдией, разминкой к последней и Самой Длинной из всех пережитых мной ночей. Ночей, оставшихся со мной навсегда. Ночь, которая не закончилась и по сей день. Мы играли в карты в моей палатке малым кругом. После ухода Валета на огонёк заглянул Шакал с Курильщиком, и мы немного поболтали, прежде чем они решили уехать. Я беспокоился о Бабочке, который ушел в ночь один, когда в коридорах поднялся шум и вой. Я не лишен любопытства и тоже отправился глянуть, что случилось. — Посветите кто-нибудь до лазарета, — просит знакомый голос, от звука которого я каждый раз вздрагиваю. Из дверного проёма учительского туалета вышел ты в обнимку с рыдающим Рыжим. Я провожаю вас двоих до Могильника. За спиной что-то противно плюхает на пол, стонет и шмыгает носом Рыжий, а ты тихонечко материшься сквозь зубы. Остаюсь ждать на площадке, но слишком долго никто не выходит, и я ухожу в четвёртую разузнать подробности. Уж кто-кто, а Табаки всегда в курсе всех событий Дома. Пока сидим, я успеваю выслушать пару версий произошедшего про то, как злобные охотники гнали рыжую крысу и как несчастная была спасена зловонным поносом безногого Бабочки. Являются Горбач и Сфинкс в обнимку с Толстым, за ними сразу жуткий Вожак. Слепой воняет общественной уборной и тухлой болотной водой. В целом расклад ночи мне ясен, и я уже собираюсь восвояси, когда зеленоглазый спросил: — Рыжего сильно порезали? — Ладонь пропороли, — тихо отвечает Бледный, и я согласно киваю, как свидетель травм крысиного вожака. — Тогда откуда столько крови в коридоре? — напряженно обводит всех глазами Сфинкс. И я только тогда замечаю, что у всех у нас обувь запачкана бурым, а вечно босой Слепой измазан чуть ли не по щиколотки, и что в комнате стоит характерный металлический запах. Дальше я бы предпочёл забыть, но, к несчастью, помню все до мелочей так ярко и подробно, как будто где-то в мозгу включили прожектор. Смерть Макса для меня милосердно укрыта серой пеленой. Воспоминания начинаются только с шипящих стен коридора, когда ты волок меня к себе в кабинет. День твоей смерти я помню в мучительных деталях. В Могильник мы со Сфинксом вламываемся одновременно, следом заскакивает Слепой. В ядовитой больничной белизне невыносимо видны багровые кляксы и смазанный след руки по стене. На стульчике жалкой мышкой сидит Рыжий. Без очков, баюкает раненую руку, которую Пауки уже успели запаять в бинты. Тишина. Никого. Никто не бегает с тряпками, вытирая подсыхающие следы на полу, не засыпает безобразие хлоркой. Тихо, даже лампы не гудят. Или я оглох. — Прости, — говорит Рыжий или мне кажется, что он говорит, и я читаю слово по его непривычно бледным губам. Я не понимаю, о чём он. А он поворачивает свою ржавую голову в сторону оперблока, и потом меня хватают за крылья и орут, что туда нельзя — стерильность, что Ральф — кремень, его так просто не достанешь, что Янус — охренеть, какой крутой врач, и всё может. И на наши вопли опять никто не приходит, как будто наконец-то и правда Могильник вымер. А Рыжий всё шепчет: «Прости, прости, прости». Макс тихо угасал, истончаясь день ото дня. Превращался в настоящую тень, а я отказывался замечать изменения, истово верил, что он поправится. В тебя не верил никто. Янус вышел постаревший, весь словно засыпанный пеплом, и сказал даже не нам, а в никуда: — Он не доживёт до утра. Не-до-жи-вёт, не-до-жи-вёт до-ут-ра, до-ут-ра, до-ут-ра. А утро всё не наступало. Тик-так. Забавно, не правда ли? Нас пустили в реанимацию, и я всё никак не мог понять, соотнести, привести к одному знаменателю, поставить знак равенства. На кровати лежал ты — Чёрный Ральф. А все воткнутые иглы, прозрачные хоботки трубочек, капающие жидкости, пищащие и жужжащие монстры, огонёчек прыгающий по экрану — это не ты. Не твоё остывающее сердце медленно бьётся в моих глазах. Непозволительная вольность — голая рука и колпачок датчика на пальце. Неправильно. Нельзя. Наденьте перчатку! Лысый не смотрит, и даже Бледный вздрагивает, когда проводит по простыням своими оледеневшими глазами. Во мне зарождается крик, и я кричу, что есть сил. Молча. Про себя. Во всё горло. И все вздрагивают, словно могли бы услышать мой вопль, но слышат только Слепой, Сфинкс и, пожалуй, Янус. А ты слышал? Ты прожил еще сутки. Пережил Самую Длинную и заход солнца. Меня не выгнали, и я сидел у твоей кровати, слушал назойливый писк приборов и тихий шепот капельниц. Что я делал? Я молился. Кому? Всем. Мне говорили, что Макс поправится, и я верил, и только просил его потерпеть ещё чуть-чуть. Про тебя сказали, что ты умрёшь, и я, не поверив ни одному слову, молил о снисхождении. К кому? К себе. К нам всем. Пауки открывали свои рты, чтобы из их зловонных жвал вытекали колючие, цокающие страшные слова. Я не слушал и слышал каждое беспощадное слово. Они делали свою паучью работу, зная, что всё бесполезно, а мне казалось, что они мучают тебя своими прикосновениями. Что просто надо дать тебе тишины, и ты откроешь глаза и хриплым голосом скажешь: — Хватит, Стервятник. И я тут же отвечу какой-нибудь изысканной колкой едкостью. Мне носили воду, а я считал капельки, сбивался на сотнях и начинал по новой. Следил, как медленно поднимается грудь на вдохе, замирает и едва заметно движется вниз. Это завораживало. Заставляло гадать: а будет ли следующий вдох? Я так хотел положить руку и услышать биение твоего сердца, поправить невыносимую снежную равнину простыни, но боялся, что ты не выдержишь моего прикосновения. Сфинкс предлагал пойти поспать, я обозвал его придурком, а он согласился. Слепой ничего не предлагал, а только сжимал и разжимал в кои-то веки чистые пальцы в изножье твоей кровати. Мне казалось, что Слепой напуган. И это было смешно и страшно. Я столько не успел рассказать тебе и не мог сказать ни слова. Мой язык присох к нёбу, и даже на вопросы Януса я мог только кивать. Я не смог сказать тебе, что, когда ты вдруг уехал, мы сначала и не поняли, что ты не собираешься возвращаться. А когда вместе с Табаки выводили твоё имя по стенам, я был торжественно пьян и переругался со Сфинксом, который гундосил, что мы пишем криво и цифра должна быть римская, а не арабская. Поэтому писали оба варианта. А Слепой сказал, что ты не любишь свою кличку и дашь всем люлей, когда вернёшься. Ты вернулся. А я вдруг понял, что, оказывается, очень скучал по нашим разговорам. По тому, что можно нарочно говорить загадками и смотреть, как ты хмуришься, пытаясь понять, в чём подвох. Я злился каждый раз, когда ты обрывал меня в моих разглагольствованиях и требовал «короче и по существу», а мне хотелось как можно дольше стоять рядом, говорить, молчать и дышать в унисон. Ты ни разу не коснулся меня, даже когда я падал от внезапной боли в колене, как будто сомневался, что нога и в правду болит. И был прав: я часто притворялся, как в день твоего возвращения. Наверное, ты понял раньше, чем я смог признаться в этом сам себе. А я так и не набрался смелости, чтобы прийти и сказать. … Жаль…. Жаль, но я тебя люблю. Слышишь, Чёрный Ральф?! Ты ушёл перед рассветом. Я не услышал. Уснул, уткнувшись в твою шершавую ладонь, которая, несмотря на все старания Пауков, пахла сигаретами и одеколоном. Солнце, ужалив в висок, возвестило для меня очередное затмение. Ты ушёл. А я вдруг понял, что ты был третьим драконом Дома. Чёрным. Красный и Белый у нас уже были. Странно, что Табаки, собаку съевший на ящерах, тебя не разглядел. Или ты умел хорошо прятаться, или Шакал научился молчать. Как оказалось, это было милосердие. Снисхождение. То, о чём я молился. Твой последний вдох стал бы моим началом конца. И в том была милость, избавившая меня от присутствия. А о чём просил ты? Уйти в одиночестве? Или о том, чтобы я заснул? Дальше было плохо. Янус вкатил мне лошадиную дозу чего-то с окончанием на «ум». Но он опоздал. Моё нутро уже обуглилось. Нечему больше было кровоточить, пустота не нуждается в лечении. Я в очередной раз умер при жизни. Навсегда. За неделю в больничном плену я насмотрелся на всех, кто остался в сетях Могильника. Брат ходил вдоль стены, как маятник, и все мои посетители вздрагивали, чувствуя его присутствие сильнее, чем обычно. Тебя не было среди пленников слепящих стен. Драконов не удержишь жалкими паутинами. Верно? Я угадал? Я хочу, чтоб это был сон… Про выпуск. Я обещал рассказать тебе про него. После твоей смерти никому до нас не было никакого дела. Акула оставшиеся полгода провёл в прострации, а другие воспитатели появлялись в группах только затем, чтобы отвести кого-нибудь на встречу с родителями или в лазарет. Рыжий? Нет, я не простил его. Он прятался, потому что после того, как я сполз с могильной койки, я чуть не убил его. Только в этот раз его спасли Валет и Лорд, а не ты. И мы больше ни разу не играли в карты: ни в Гнезде, ни в грязных коридорах Дома. Однажды я зашёл в Кофейник, и в дымину пьяный Рыжий ползал по стойке, рвал на груди рубаху и орал, что он чёртов посланник Анубиса на земле. Фарс! И я знаю, кто приходил к тебе в последнем сне. Да, выпуск. Просто все собрались в четвёртой, пили. Прощались, обнимались, а Лорд отдал мне заветную шестерёнку. И я глупо понадеялся, что там будет и Макс, и ты, и всё будет хорошо. Это была бы неимоверная роскошь….……… Как я хожу сюда? Слепой искупает вину. Он же особенный. Да, он виноват, потому что был в ту ночь с вами рядом, но не уберёг тебя. Ушёл в свой проклятущий Лес и не слышал, что творится у него под носом. Хозяин, мать его, Дома! Ходоки и Прыгуны всё-таки существуют, Р Первый. Я прожил новый круг. На нём все те же, старый состав. Лось также убит в драке старших, Леопард и Волк — покойники, а Макс жив. Долго болел, был на грани, но выжил. А наш воспитатель — Ящер. Тебя здесь нет и никогда не было. И мне опять нужна эта чёртова шестерёнка! Только в этот раз с нами нет Лорда, и он не сделает мне великодушный подарок. Старик смотрел на одинокую фигуру, словно сделанную из чёрной бумаги и налепленную на чистый снежный холст. Такие картинки-силуэты ещё вырезают уличные художники. На могиле лежали красные каллы. Как капли крови. Кого-то ему напоминала эта фигура. Птицу. Точно — сторож опять взялся за лопату расчищать дорожки — птицу. Ворона? Нет. И не грифа. Стервятник. Точно — стервятник. Смотритель оглянулся, но парень уже ушёл, только отпечаток его тени остался в памяти пожилого мужчины. В комнате, называемой Хламовником, ранним утром проснулся семилетний мальчик. Проснулся, как ему показалось, оттого что увидел плохой сон. Он лежал, зажмурившись, пытаясь припомнить, что же ему снилось такое отвратительное, но сон ускользал, не давая поймать себя, пока мальчику не надоело за ним гоняться. Открыв глаза, он удивился внезапной смене настроения. По утрам он бывал мрачен и раздражителен. Но только не сегодня. Это утро показалось ему чудесным. Он с необъяснимым восторгом оглядел спальню. Зарывшихся в подушки соседей по комнате, детские рисунки на стенах, розовое небо в распахнутых окнах, и в конце, сладко замерев — голову брата, лежащую на краю его подушки. Почти точную копию его собственной. Мальчик знал, что это прекрасное настроение скоро пройдет, и, в надежде задержаться в нем, растолкал спящего брата. Тот открыл глаза. Круглые и выпуклые, не закрывающиеся полностью даже во сне. Поблескивающая полоса между ресницами, как будто он лишь притворяется спящим, раздражала всех, кроме имевшего ту же особенность брата. — Что? — шепотом спросил проснувшийся. — Не знаю точно, — также шепотом ответил мальчик. — Но мне как-то странно чувствуется. Как-то все вокруг уж очень нравится, прямо плакать хочется. У тебя тоже так или еще нет? Брат прислушался к себе. — Нет, — сказал он, зевая. — У меня пока ещё нет. Может, оттого что я сплю. И он поспешно закрыл глаза. Было ещё очень рано, но в домовских коридорах уже бурлила жизнь: скрипел старый паркет, где-то играла музыка, из столовой вкусно тянуло свежей выпечкой и пахло кофе, сваренным для воспитателей. — Череп! — рявкнул голос за дверью. — Ещё раз плюнешь, и я тобой пол вытру! Спальня вздрогнула и завозилась, разбуженная угрозами и приятными запахами. — Чёрный Ральф вернулся, — простонал Вонючка, с головой накрываясь одеялом. — Капец, — вздохнул с верхней полки Горбач. Мальчик опустил голову на свой край подушки и тоже попытался уснуть. Переполнявшая его радость никуда не делась. Он прижал ладонь к сердцу, словно ощупывая его через кожу. Придерживая. Он не знал, но это чувство останется с ним надолго.