Illusion

Минки поправил воротник свитера, опустил руки в плотные чёрные перчатки, и не спеша задышал, стараясь привести мысли в порядок. Мысли — насмешники, их то нет совсем, то они налетают огромным роем и не дают возможности жить. Минки привык, что их обычно много, и все они болючие, колючие, въедающиеся в память бензиновыми пятнами. Снова, но теперь уже навсегда. Опоздать на минуту первой пары, Минки уже привык. За партой Чонхо, на столе тетрадь в которой он выводит чёрной гелевой ручкой тонкие стебли белых гортензий, они сплетаются, срастаются, становятся одним целым и душат друг друга. Руки у Чонхо испачканы чернилами, несколько пятен на лице и Минки бы хотелось самому стереть их с его кожи. — Чувственно. В ответ абсолютно ничего и Минки летит с высоты безразличия Чонхо. Летит! Ведь долгое падение ничто иное как полет. Посмотрев на его безразличное, отстранённое лицо, Минки подумал, что никогда ещё не чувствовал себя таким одиноким. — Как ты? — тихо спросил Минки, чуть наклонившись к плечу Чонхо. Его рубашка пахла свежестью, ранней весной, когда даже в марте плюс двадцать, и ещё пахла Чонхо — тонкий мягкий запах тела и волос. Минки различал каждую его ноту. Он на секунду закрыл глаза, набирая этот аромат полные лёгкие. После чего тяжело и рвано выдохнул, глотая раздирающий горло кашель. Чонхо не должен знать. — Хорошо, Минки, — он явно врал и к тому же делал это неумело, — Всё хорошо, Минки. Но Минки по глазам видел, что обманывает. И даже не его, а себя. Пары длились бесконечно долго, Минки иногда, украдкой смотрел на длинные тонкие пальцы Чонхо, аккуратно лежащие поверх ручки, на широкие ладони и тонкие запястья, глазами вёл по серой паутине вен. Минки дрожал всем телом, мелко и едва ощутимо, и дыхание сбивалось в раз. Минки хотел вскрыть себе рёбра, залезть глубоко в душу и вырвать к чёрту тонкие стебли белых гортензий. Минки изо дня в день, из минуты в минуту хотел поцеловать Чонхо, просто прижаться губами к ладони, ощутить его кожу на своих губах. Минки хотел коснуться его, хотя бы раз — вдумчиво и осознанно, чтобы чувствовать в своих руках его тело, чтобы Чонхо понимал, кто касается его. Вот так и начинается конец света, думал Минки. Не с грома и молнии, а через невзаимность. — Я сам пойду, — тихо сказал Чонхо, коротко улыбнувшись уголком губ. Что-то колючее, болючие, острое царапает Минки изнутри. — Окей, мелкий, — он угрюмо иронично улыбнулся, провожая Чонхо взглядом. У Минки дрожали губы, когда Чонхо обернулся через плечо, он еле стоял на ногах, схватившись пальцами за спинку стула. Мир казался крошечным, а воздуха было критически мало, так, что даже вдохнуть было трудно, грудная клетка сжималась сжимаелась сжималась, и даже просто стоять оказалось сложно. Минки держался, держался ещё сильнее, а потом зашёлся кашлем — лепестки гортензий, пропитанные его болью. Минки задыхался  — белыми лепестками в грудной клетке; Чхве Чонхо. Вечером в сообщении — два слова: «жду тебя в парке». Да, Чонхо смог уместить это в два слова. Минки прочёл его ещё раз десять, не особенно веря его содержанию, но все же бежал в парк, к лавке у озера, где Чонхо любил проводить время. Минки бежал, едва ощущая себя в себе и почему-то чувствовал счастье. — Я не ждал тебя так быстро, — губы Чонхо дёрнулись в короткой улыбке. Горло Минки сдавила боль. — Посидишь со мной? Он притих, забрался на лавку с ногами, уложив голову себе на локоть. Он молчал и смотрел на Минки, а Минки места себе не находил и сил в себе, чтобы сказать хотя бы слово. — Минки? — тихо выдохнул Чонхо. — Мин-Ки… — он тянул слоги, почти распевая имя и играл на напряжённых до предела нервах. Минки резко сел, подвинулся ближе, едва не коснувшись колена Чонхо бедром, и замер, снова потеряв себя. — Минки, как ты себя чувствуешь? — Не знаю, –ответил он. Потом передумал: — Нет. Плохо. — Я знаю, Минки. Минки боялся предположить, что Чонхо имел ввиду. — Я не хотел тебя обижать, я просто хотел немного… спокойствия? — Чонхо коротко усмехнулся, улыбнулся и несмело засмеялся от неловкости, — прости, но иногда ты бываешь несносным. Минки бы воздуха глотнуть полные лёгкие, чтобы горло раздирало, а не улыбаться Чонхо. Минки бы немного уверенности в себе, чтобы не бояться коснуться коленом Чонхо. Минки бы не захлебываться своей чёртовой любовью. Но лепесток гортензии скользит по горлу вверх, разрезая острой, колючей невзаимностью изнутри. Один лепесток, который Минки сплюнул в ладонь, отвернувшись от Чонхо, подгнивший и помятый, такой, когда цветы обычно выбрасывают в урну. — Хватит с меня этого дерьма, — сказал Минки вслух, а потом просто поцеловал Чонхо. Первый поцелуй вызвал такое головокружение, что он тотчас отпрянул от Чонхо. Простые касания губ сломали Минки ребра, выпотрошили изнутри, и держаться было выше его сил: глухой кашель, и окровавленные лепестки гортензий на коленях Чонхо. Они сидели и смотрели друг на друга: Минки с выражением полного отчаяния, Чонхо –не показывая вообще никаких эмоций. Внутри было пусто, будто из лёгких с корнем вырвали куст гортензий и осыпали им Чонхо, однако сердце продолжало сильно колоть. — Минки, Минки, Минки, — истерично шептал Чонхо, выглядел он так, будто наконец-то нашёл ответ на вопрос, который так давно искал. Отчасти это было правдой. — Минки, прости меня, Минки. И он услышал звуки, знакомые и неприятные. Чонхо плакал. — Чонхо, прекрати, — Минки замолчал, не зная, что нужно делать в таких случаях. А потом решился. Хотел отложить на крайний случай, но краёв, очевидно, бывает несколько, и это первый. — я без ума от тебя, мелкий. Чонхо замер, но от внимательного взгляда Минки не ускользнуло то, что он дрожал. Чонхо его не любил. Но Минки отчаянно цеплялся за то, что Чонхо сможет это сделать. Поскольку альтернатива куда страшнее. — Я не могу, пожалуйста, Минки, не проси меня об этом. Тебе больно, но поверь — будет ещё больнее, простая в своей очевидности мысль вызвала в Минки новый приступ кашля. Чонхо нервно дёрнулся, но остался на месте, Минки только за это хотелось сказать ему спасибо. А ещё ему отчаянно хотелось любить как Чонхо. Любить вместе с Чонхо. Любить лучше Чонхо. — Как ты, Минки? — тревога в голосе Чонхо была очевидна. — Получше. — отчасти это было ложью. Гортензии ещё сыпались со рта в приступах кашля, тонкие мелкие стебли мешали дышать и двигаться. Но, с другой стороны, это было и правдой. Потому что Чонхо сейчас был рядом. — Я не люблю тебя, — голос Чонхо дрожал, его руки дрожали. Один из лепестков гортензии внутри превратился в лезвие, и проделал внутри Минки дыру в бездну. Он задыхался, смотря только на Чонхо. — И я не могу с этим ничего сделать. Каждый лепесток внутри Минки превратился в иглы, Минки не чувствал себя, ничего вокруг, и видел только Чонхо. Последнее, что Минки видел — был Чонхо. А затем он отсыпался на его колени лепестками гортензий.